Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Не меньшее значение в глазах Хань Фэй-цзы имела идея о непременной таинственности, что должна окружать правителя. Таинственность сродни божественному, указывал Хань Фэй-цзы, только неведомый обликом, привычками и речами правитель вправе рассчитывать на абсолютную власть, ибо через непостижимость предстаёт в глазах подданных богом, недостижимым, безукоризненным, неприкасаемым. Как и любого циника-легиста, настроение толпы Хань Фэй-цзы не волновало. Опасность в его глазах представляли чиновники, винтики того самого механизма, который олицетворял правитель. Дерзкий, непокорный чиновник был сродни тигру, готовому прыгнуть на спину безмятежного господина. Смирить тигра мог единственно страх, а самый верный страх исходит из неразгаданной тайны, подкреплённой законами, подкреплёнными наказаниями. Если страха нет, из джунглей выходят тигры; страх обращает тигров в людей.

— Если государь потеряет свою таинственность, то тигр будет идти за ним по пятам, — говорил Хань Фэй-цзы, многозначительно поднимая палец. — Но, если законы и наказания строго соблюдены, тигры превращаются в людей и принимают свой прежний облик.

Идея эта была конечно же не нова, но столь определённо была сформулирована впервые, отчего и вызвала восторг самого Ин Чжэна, могущественного владыки Цинь, без обиняков заявившего:

— Ради того, чтобы встретиться с этим человеком и побеседовать с ним, я умер бы без сожаления

Слова словами, а умирать названный Ин Чжэн не собирался ни тогда, ни много позже, цепляясь за дорогую ему жизнь с изощрённой изобретательностью. А что он в окружении верных советников намеревался — так это довершить дело предков и водрузить своё чёрное знамя на восходящем берегу моря Ланье, объединив благодатные земли семи царств под своей властной рукой. Оттого он и кинул свой клич по городам и весям, созывая желающих послужить великому делу.

Желающих нашлось немало. Среди многих ко двору влиятельного князя явился некий Ли Сы…

Пройдоха Ли Сы появился на свет в царстве Чу, что на юге Китая. Учился он не у кого-нибудь, а у самого Сюнь-цзы и числился приятелем недотроги Хань Фэй-цзы, какому втайне смертельно завидовал. Хань Фэй был талантлив и бескорыстен, ставя себе примером для подражания любимого ученика Кун-цзы по имени Янь Хуй, не снискавшего ни богатств, ни известности, ни даже долгих лет жизни, но жившего весело, в любви с окружающим миром и умершего счастливым.

Для Ли Сы подобная жизненная мораль не подходила. Он страстно желал разбогатеть, получить власть и богатство и жить если уж не вечно, то как можно более долго. Мечтал с тех самых пор, как начал завязывать волосы в пучок. С такими запросами в царстве Чу, где отдавали предпочтение конфуцианцам, серьёзную карьеру сделать было непросто. Да и само царство Чу не стоило того, чтобы делать там карьеру. Дабы осуществить заветные мечтания, служить надлежало сильному, самому сильному.

И Ли Сы направил стопы на запад — в пределы Цинь. В то время ему было ровно тридцать три года — ох уж этот таинственный возраст, в какой вступали на жизненную арену многие честолюбцы: проповедники и завоеватели. Ли Сы был далёк от того, чтоб претендовать на проповедь или завоевание. Для первого у него не хватало характера, для второго — отваги.

Но вот терпения и убедительности ему было не занимать. Он пробился-таки к самому Люй Бу-вэю, бывшему спекулянту из княжества Чжао. Этот самый Люй Бу-вэй сделал фантастическую карьеру. Будучи человеком предусмотрительным и расчётливым, он покровительствовал одному из циньских принцев, помогая тому советами и деньгами. Когда же принц по воле Неба занял освободившийся престол, сметливый торговец в единый миг сделался вторым лицом в государстве, получив титул чэн-сяна, главного советника и сто тысяч дворов. Понятно, что местные князья и чиновники невзлюбили выскочку, и потому Люй Бу-вэй стремился окружить себя верными людьми, выходцами из других царств. Ли Сы быстро убедил чэн-сяна в своей несомненной полезности. Он умел терпеливо слушать, умел, когда надо отвесить почтительный коленный поклон, с бесстрастным лицом пододвигал к господину скамеечку, давая тем самым понять, что столь значимый человек достоин царственного почёта и вправе пересесть с си на божественное возвышение.

Люй Бу-вэй оценил услужливого помощника: пришелец из Чу начал делать стремительную карьеру, обратившись мухой, вцепившейся в хвост бегущего скакуна[9K45]. Не прошло и пяти лет, как он сделался приближенным царя Ин Чжэна. Неведомы причины столь стремительного возвышения, но, возможно, правителю пришлась по душе весьма оригинальная и совершенно банальная мысль Ли Сы, как-то заметившего, что люди, как и крысы, делятся на уважаемых и презренных и всё зависит лишь от положения, которое они занимают.

Ли Сы был среди тех, кто проявил истовую преданность во время мятежа Лао Ая. Ли Сы убедил повелителя не предаваться страху и дать суровый отпор мятежникам.

— Спасая себя, бися губит державу! — воскликнул Ли Сы, падая на колени.

— Ты считаешь, что царство значит больше, чем я? — бросил Ин Чжэн, чьё испуганное лицо в тот миг напоминало перекошенный лик ворона.

— Я считаю, что бися и есть царство, — поправил пройдоха Ли Сы.

Ин Чжэн и впрямь считал себя выше всего, едва ли не Вселенной, и посему хитрый чиновник входил во всё больший фавор.

Он с лёгкостью отрёкся от своего покровителя Люй Бу-вэя, уличённого в заговоре против Ин Чжэна и приблизился к трону ещё на шаг.

Он с лёгкостью отрёкся и от своего соперника по учёбе Хань Фэй-цзы, оклеветав того пред повелителем. Ин Чжэн приказал отравить несчастного мудреца, о чем, как уверяют потомки, впоследствии не раз сожалел. Но сожалел или нет, а Ли Сы стал ближе на новый шажок. Сиятельный назначил верного слугу чжан-ши — царским историографом.

Лишь непосвящённый может решить, что историограф — не слишком влиятельная должность. Обитатели Поднебесной издавна с трепетом относились к своей истории, сознавая, что память — именно то, что дарует бессмертие надёжнее любого эликсира бусычжияо.

Историк был более, нежели обычным хронистом. Он фиксировал не просто события, но традиции, законы, судьбы. Историограф претендовал быть совестью своего народа и государства. Памятен случай, произошедший в царстве Ци.

Однажды, в стародавние времена правитель Ци был убит своим министром. Придворный историк немедленно зафиксировал это событие, записав: «Цуй Чжу убил своего господина». Дерзкий был незамедлительно умерщвлён. Историографом стал младший брат казнённого, сделавший ту же запись и тоже казнённый. И третий историограф обвинил злокозненного министра. Третьего уже не казнили, ибо в Ци спешил ещё один историограф, преисполненный решимости занять место предшественника.

Царь поручил сметливому чиновнику разработать ориентиры внешней политики. Держава Цинь должна была определиться