Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

А ведь сколькие не могли рассчитывать и на подобную смерть! Сколько подыхали под тяжестью в ликованье пирующих врагов, прощались с жалкой жизнью на плахе, несли свои черепа для тамерлановых пирамид. Сколько просто знали, что смерть их даже не будет отмечена, что их попросту свалят ещё не бездыханными в вонючую клоаку, на съедение милосердным падальщикам или бросят на острове Эскулапа.

Великая и жалкая — смерть одинаково ужасна, своей неотвратимостью и обыденностью, торжествующими и над ничтожеством и над величием, тем абсолютом, что выражает в них время, на мгновение вдруг замедляющее свой бесконечный бег и обрывающееся — о, несправедливость! — для одного-единственного, что мнил себя всем.

О, время, великое и ужасное! О, иронический оскал смерти…

Смерть учёного Эратосфена была обыденна. Однажды поутру он проснулся, как и всегда, на ложе, застеленном мягким пуховичком, и вдруг понял, что умирает. Странное ощущение — осознание приблизившейся вплотную смерти.

При том Эратосфен чувствовал себя великолепно. Сердце его билося ровно, дыхание было свежим, члены повиновались, голова была ясной до тихого звона. Отменное состояние, если учесть восьмидесятилетний возраст.

Да-да, великий Эратосфен, прозванный уже современниками Пентафлом, отметил восьмидесятилетний рубеж, более чем почтенный для своего времени, когда пятидесятилетние мужи почиталися старцами. Отметил без излишней помпезности, подняв чашу за собственное здоровье.

По взятии варварами Александрии кипучая культурная жизнь здесь замерла. Хотя жемчужина эллинистического мира почти не пострадала, а Мусейон с библиотекой захватчики вообще обошли стороной, вторжение стало погибельным для самого духа города, на протяжении целого века со снисхождением искушённого в искусствах сноба взиравшего на своих не столь утончённых соседей.

Граду Птолемеев сразу же дали понять, чего он теперь стоит. Назначенный регентом при малыше Птолемее Сосибий деньгами науки не обделял, но их состоянием не интересовался. И прежде старавшийся быть незаметным, теперь он напрочь засел в роскошных дворцах, окружил себя крепкою стражей и напоминал о своём существовании исключительно лишь указами о сборе налогов.

Египет больше не воевал, его не сотрясали восстания, он не отправлял блистательные посольства в Сирию иль Сиракузы, не приманивал энергичный люд со всего света перспективой сделать блестящую карьеру чиновника, генерала или механика. Египет притих, дожидаясь, чем же, в конце концов, окончится великая война, опалившая его рубежи семь лет назад. Вернее, притихла Александрия, ибо жизнь остального Египта во все времена отличалась размеренностью и неспешностью.

Люди, повидавшие жизнь, заставшие блестящие времена великолепного Филадельфа и удачливого Эвергета, с горечью отмечали, что жизнь сделалась совершенно иной и былое уже никогда, вероятно, и не вернётся. Средь них был и географ Эратосфен. Обласканный новым правителем, он, тем не менее, постепенно удалялся от дел, пока его должность не была перепоручена Аристофану из Византия, а отмеченному великими заслугами Пентафлу высочайше позволили заниматься делами по собственному усмотрению.

Он и занимался, бессуетно размышляя над тремя тайнами, что загадала ему прекрасная незнакомка, назвавшаяся сказочным именем — Леда. Теперь, когда умер Аполлоний с Родоса, успевший закончить свою «Аргонавтику», не с кем было и посоветоваться, и старик размышлял в одиночестве, неторопливо заполняя свитки папируса неровными строками слов, до последнего дня пытаясь найти решение неразрешимых задач. До последнего…

И вот он пришёл, этот последний день. Непонятно почему, но географ сразу это понял. Он немного полежал на примявшемся ложе, с удивлением и удовлетворением отмечая, что не тревожится приходом смерти, потом поднялся, привычно помахал руками, разминая затёкшее со сна тело. Он даже сходил в трапезную и съел лепёшку с крохотным кусочком сыра, выпил обыденную чару вина. Перебросившись парою слов с неким филологом, имени которого не знал, хотя тот полагал, что старик его имени просто не помнит, Эратосфен вернулся к себе. Тут его и посетила смерть. Коснулась чёрным покрывалом осунувшегося лица, улыбнулась ослепительно прекрасной улыбкой.

Если бы Эратосфен верил в рай, он наверняка б решил, что стоит перед его благородной хозяйкой, но вечный скептик мнил финалом своего бытия скучный Аид, потому-то и вообразил, что в последний миг существования Смерть одарила его прекраснейшим из лиц, что вручены ей Жизнью.

— Как ты прекрасна, Смерть! — пробормотал он.

— Спасибо, Эратосфен, на добром слове! — Леда деловито пощупала подёрнутый испариной лоб. — Вижу, твои дела совсем плохи.

— Чего уж… — Эратосфен не договорил: хорошего или плохого, потому что очнулся от грёз и вытянул из слабеющей памяти имя, чьё юное лицо он принял на лик прилетевшей смерти. — Прекрасная Леда! — пробормотал старец, делая попытку подняться.

Девушка помогла ему, — Эратосфен сел, — подала чашу вина, извлёкши её из ничто.

— Подкрепись, это хорошее вино. Оно вернёт себе силы.

Вино и впрямь оказалось чудодейственным. Необычное на вкус, оно словно влило в похолодевшие жилы свежую кровь. Эратосфен облизнулся, буквально на глазах оживился.

— Я, кажется, умираю! — довольно бодро объявил он.

Леда не прибегла к утешению, ответив просто:

— Я знаю. Твой срок подошёл. Но впрочем… — Улыбнувшись, она сделала многозначительную паузу. — Если хочешь, я могу устроить так, что ты будешь жить вечно.

Географ покачал головой.

— Нет, этого не случится. Смерть, она приходила ко мне.

— Какая ж она? — недоверчиво полюбопытствовала гостья.

— Громадная, в чёрном плаще — муж с пугающими глазами.

— Муж? — насторожилась Леда. — И давно он посещал тебя?

— Сегодня, перед твоим приходом.

Посвящённая усмехнулась.

— Следовало б предположить. Что он хотел?

Эратосфен хотел ответить, но дыхание прервалось: старик мучительно закашлялся. Леда мягко прикоснулась к впалой груди, отчего в умирающего влилась сила.

— Ничего, — отдышавшись, вымолвил Эратосфен. — Просто посмотрел на меня и ушёл.

— Это не смерть. Это человек, почти человек. Но он нередко предвещает смерть.

— Предвестник? Танат?

— Если он Танат, тогда я — Парка, ткущая нить судьбы. И в моей власти предложить тебе вечную жизнь.

В блеклых глазах Эратосфена плеснулось недоверие.

— Но ведь я не отгадал ни одной из твоих загадок.

— И что? Я разгадаю их за тебя! Я подарю тебе новый шанс. Одну жизнь, две, сколько захочешь. Ты будешь жить вечно.

— И я стану богом? — недоверчиво спросил Эратосфен.

— Почему бы и нет? Кто существует вечно, тот и считается богом. Разве не так?

Старик с трудом покачал лысой, словно яйцо, головой.

— Кого помнят, тот бог. Только он! Как Александр. Как Пифагор. Меня же уже давно позабыли. Если никому не нужен живой, кто станет интересоваться мёртвым, даже если тот оживёт?

— Тебя помнят и, поверь мне, будут помнить всегда. Я знаю!

— Спасибо тебе за доброе слово. Не