Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

второй вылазки варвары, по-видимому заблаговременно извещённые о планах римлян, устроили засаду и перебили пять тысяч квиритов. От правильного сражения они, как и прежде, уклонялись, рассчитывая единственно на стрельбу из луков и арбалетов. Всё это приводило в отчаяние, заставляло кричать, горячиться и размахивать кулаками. Впрочем, желающих побуянить на форуме изо дня в день становилось всё меньше и меньше.

Их было совсем немного, когда объявился странный человек. Он пришёл в сопровождении известного в городе жреца, того самого, что возвестил о покровительстве, что окажет городу Великая Матерь из Пессинунта. Незнакомец поднялся на трибуну и принялся говорить.

Поначалу словам его едва ли внимали. К этому времени Город достиг погибельного предела. Рабов в Риме почти не осталось. Тех, кого выпустили, отдались на милость варваров, многие тысячи подохли голодной смертью в подземных тюрьмах, иных отвезли умирать на остров Эскулапа. Дошло до того, что видные сенаторы вынуждены были сами стирать одежду, а их жены, обжигая непривычные к труду руки, на дымном огне готовить скудную пищу, ибо норму зерна сократили против осенней вчетверо, почти всех коней прирезали и съели, вместо масла доедали горчащие выжимки, а вино подменяли водой, чуть подкрашенной уксусом. Дошло до того, что матери бросали детей, а сыновья отказывали в куске хлеба отцам. Поговаривали даже о случаях людоедства, ибо утратила ценность людская жизнь и исчез страх пред осквернением уст плотью подобного себе. И, перестав заботиться о живых, никто уже не думал и о мёртвых, каких не хоронили, а просто бросали в Тибр, а то и в подмёрзшие клоаки, затаённо дышащие смрадом грядущих болезней.

Незнакомец повёл речь именно о них, о болезнях, медленно поглощающих город: о бездеянии, трусости и боязни грядущего. Говорил напористо и ярко, да и внешность имел примечательную, выделяясь и могучим сложением, и сильным, словно высеченным из твёрдого камня, лицом. Говорил, заставляя к себе прислушиваться. Толпа вокруг него постепенно росла. Наконец, подошли и отцы-сенаторы, с любопытством внимавшие словам незнакомца. Когда же тот кончил, сенатор Минуций пригласил оратора пройти с ним в курию. О чём там шла речь, неведомо, но на следующий день были вызваны влиятельнейшие сенаторы и первые из полководцев. Незнакомец, представившийся Цеком, говорил вновь, опровергая своё прозвище[9K48] столь разумными речами, что свойственны только зрящему истину, на что, кстати, намекал и его странный перстень из светло-серого металла с крупно вычеканенным, распахнутым во всю дозволенную ширь глазом.

На другой день город ожил. Объявили, что будет выдан тройной паёк. Вышедшие из казарм и отведённых на постои домов воины правили оружие. Громко ржали немногие уцелевшие кони. То там, то здесь можно было увидеть окружённого воинами генерала, а то и самого диктатора в сопровождении двух дюжин торжественно несущих фасции ликторов.

Высыпавший на улицы плебс говорил единственно об одном, что завтра будет дана решающая битва и что нашёлся, наконец, человек, который знает, как победить ненавистных варваров. Квинт Невий, примипил двадцатого легиона, не без удивления внимал этим речам. Слушал разгорячённое споры столько, сколько позволило время, потом отправился на Патрицианскую улицу, где квартировал бормоча под нос:

— Неужели они хотят сказать, что на свете есть полководец, знающий бранное дело лучше, чем Ганнибал!

Бравый центурион недаром помянул Ганнибала. По воле Фортуны он не только уцелел во всех многочисленных сражениях и стычках, что пришлись на его долю в последние пятнадцать лет, но и дослужился до видного чина, достигнув пика карьеры, о какой может только мечтать простолюдин без имени и без связей. Вот уже без малого восемь лет он числился примипилом своего легиона, обладавшим почётной привилегией участвовать в военных советах и первым высказывать мнение.

Под влиянием неудач, постигших римскую армию в последние годы, прежний ультрапатриот Невий разуверился в собственных генералах, зато стал горячим поклонником гения Ганнибала, тем более, что в текущей кампании двадцатый легион действовал в составе армии, подчинённой Пунийцу, и примипил имел возможность лично убедиться в толковости распоряжений одноглазого недруга Рима, в его искусстве манёвра, в той заботе, с какой Ганнибал относился к простому солдату. Ганнибал, в свою очередь, обратил внимание на расторопного центуриона и с вниманием относился к тому, особенно узнав, что это благодаря хитрой выдумке Невия Флакк некогда нанёс сокрушительное поражение капуанцам. Ганнибал даже предлагал Невию, — возможно не без тайной мысли подчеркнуть искренность своего союза с римлянами, — перейти к нему младшим стратегом, но примипил после раздумий отклонил это лестное предложение. Зато принял другое, сделавшись начальником личной охраны Ганнибала. С форума он как раз направлялся в просторный особняк одного из Эмилиев, чьё выморочное имущество отошло к Городу и использовалось для размещения важных гостей. Вот уже пять лет этот дом служил пристанищем Ганнибалу в те дни, когда он оказывался в Риме.

Великий и несчастный Рим… Он и впрямь ожил. На бледных лицах прохожих мелькали улыбки, наледь на мостовой под частыми ударами спешащих ног растрескалась и рассыпалась, даже дымы над крышами — и те вились весело, затейливыми спиралями. Многие из встречных приветствовали бравого, отмеченного почётными рубцами центуриона, признавая его звание по укороченной до середины бедра тунике. Невий отвечал короткими кивками: он не находил особых причин для ликования.

Однако и в особняке Эмилия тоже царило оживление. Преторианцы, — частью иберы, часть римляне, — рассевшись на бортиках имплювия, чинили снаряжение: одни точили мечи или острили копья, другие старательно, хотя и без должного умения штопали прорехи в плащах или укрепляли крученной проволокой пластины доспехов. Невия подчинённые приветствовали, дружно поднявшись. Тот отсалютовал выброшенной перед собою рукой и направился в атрий.

Ганнибал был не один. За столом сидели также его брат Магон, писец Силен и бритоголовый человек, в каком центурион сразу же признал жреца, знаменитого своим предсказанием о Великой Матери. Пуниец зыркнул на вошедшего единственным глазом, кивнул в сторону незанятого табурета. Невий с достоинством принял предложение, присев к столу. Силен, обернувшись, взял с подвешенной на стене полки килик и наполнил его из подёрнутого парком кратера. Центурион обхватил чашу обеими руками так, что она совсем исчезла в расплюснутых кряжистых пальцам, и принялся потягивать подогретое вино, прислушиваясь к разговору, прерванному его появлением и теперь возобновлённому.

— Так, говоришь, Туом, этот человек показался тебе странным? — спросил Ганнибал.

Бритоголовый жрец кивнул. Иссечённое шрамами лицо его свидетельствовало о превратностях прожитой жизни.

— Да. В нём чувствуется сила, представления о какой мы не имеем. Черты лица его порой вдруг начинают расплываться, меняя не выражение, но саму суть, с человеческой на ту, что не принадлежит человеку.

— Что же, он бог? —