Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

— Ты откроешь и это. Это возможно. Поверь, нет ничего невозможного.

— Нет, я слишком устал. Даже если ты вольёшь в меня новые силы. Я устал размышлять, устал искать истину. Наверно в этом и выражается усталость к самой жизни. Наверно?

Эратосфен заглянул в прекрасные ослепительно синие глаза гостьи, будто рассчитывал обрести в них ответ. Но та не знала ответа, ибо для каждого этот ответ свой. Каждый сам делал свой выбор. Потому-то она сказала, роняя тяжёлое слово, почти приговором:

— Наверно.

И тогда на Эратосфена сошла смерть. Сошла тихо, почти незаметно. Просто скользнула по замершему в ожидании лицу, задела сладкопевной косою сердце, уронила на ложе иссохшее тело. Проделала работу поспешно, словно опасаясь быть ухваченной, остановленной за костлявую руку. Но её не остановили, она была люба.

— Да будет так, — лишь тихо промолвила Леда. Лёгкой рукой она провела по старческому лицу, закрывая широко распахнутые глаза. Вздохнув, поднялась. Потом стремительно скользнула из комнаты и почти бегом бросилась прочь из комнаты — через коридоры и анфилады помещений — вон из Музейона.

Немногие прохожие, спешившие укрыться в домах от подступающей ночи, видели, как изящная невысокая женщина пересекла площадь и укрылась в густой тени частного строения, принадлежавшего, по слухам, временщику Сосибию. Женщина не стала входить внутрь, а осталась ждать, безмолвно стоя до тех пор, пока не скрипнула дверь и на пороге не появился громадный, едва различимый во тьме чёрный силуэт. Тогда женщина шагнула вперёд и негромко произнесла:

— Ну, здравствуй, Шеллаур! Сдаётся, ты уверовал, что раскрыл одну из моих тайн!

— Ловушка? — удивлённо бросил в ответ замерший от неожиданности Чёрный Человек.

Леда с ослепительной даже в ночи улыбкой утвердительно качнула головой.

— Ловушка…

20.2

В течение своей пятивековой летописной истории Рим не единожды подвергался нападениям врагов. К нему подступали этруски и вольски, сабиняне и галлы — враги, могущественные и не очень, штурмуя, осаждая или просто блокируя. Однажды подошёл и сам Ганнибал, но лишь погрозил, удалившись: прошли те времена, когда всерьёз можно было рассчитывать на овладение Вечным городом. Казалось, прошли. Увы, те времена наступили…

После сокрушительного поражения союзных сил в битве на подступах к Риму уцелевшие легионы укрылись за городскими стенами. Численность войска сократилась вдвое. Были почти полностью истреблены двенадцать диктаторских легионов. Начальник конницы Сципион растерял половину армии. Ганнибал понёс потери, но небольшие и, соединившись с братом Магоном, отступил в полном порядке. Нерон, ни сном, ни духом не ведавший о сражении, сохранил свои четыре легиона и приданный им союзный сброд. Всего под началом Фабия осталось около двухсот пятидесяти тысяч воинов, что предостаточно для надёжной защиты стен, но, увы, слишком много, чтобы выдержать осаду.

Город не сумел запастись продовольствием. Вся Северная Италия была захвачена варварами ещё до завершения уборочной страды: местный хлеб был недоступен для Рима. На Сицилии, в последние годы не раз выручавшей в трудные времена зерном и бычьим мясом, хозяйничали пираты. Надежда оставалась на богатые нивы Апулии и Кампании, но засушливое лето и припозднившиеся дожди сделали своё дело: хлеба выросли тощими, а потом их прибило падавшей с неба водой. Зерна собрали лишь две трети от обычного, а засыпать в государственные закрома сумели едва ли четверть.

Уже к концу года[9K47] в Город пришёл голод. Он подкрадывался неприметно с самой осени, пугая растущими ценами на печёный хлеб, зерно, оливки и мясо. Потом как-то сразу исчезли оливки, цены на масло взлетели до запредельных высот, а вкус мяса превратился в сладкое воспоминание. Скоро и хлеб сделался слишком дорог для тощего кошелька обывателя. Малоимущие квириты начали расставаться с рабами, каких попросту выгоняли за городские ворота. Рабы с проклятиями оставляли Город и попадали в радушные объятия вербовщиков Аландра.

Варвары ограбили обитателей Этрурии и Умбрии, фуражиры солнцеповязочников безнаказанно мародёрствовали в землях пиценов и сабинов, проникая даже и в Самниум. Магрок обобрал сиракузские нивы, пригнав в Тарквинии с сотню доверху набитых отборным зерном кораблей, так что армия чёрного Солнца провиантом не бедствовала, готовая прокормить не одну тысячу чужих голодных ртов.

Обильная трапеза и звонкое серебро становились теми аргументами, что убеждали рабов пополнить ряды захватчиков. В результате всего за месяц Аландру удалось привлечь на службу пять тысяч сильных мужчин, озлобленных против бывших хозяев, а в их лице и против самого Рима.

Когда римляне прознали про это, сенат запретил выпускать за ворота молодых рабов, позволяя покидать город лишь женщинам, старикам да детям. Рабов-мужчин, от которых отказывались владельцы, запирали в эргастулах и страшной Мамертинской тюрьме, где содержали впроголодь за общественный счёт. Когда же с продовольствием стало совсем худо, несчастных попросту морили до смерти голодом.

С голодом соперничал холод. Блокированные со всех сторон разъездами горожане лишились возможности добывать топливо для очагов в ближайших к Городу рощах. Богачи пускали на дрова некогда столь трепетно пестуемые сады, беднота тщилась согреться у стылых очагов, подкармливая огонь обломками жалкой утвари да разобранными перекрытиями кровель.

Затихла шумная городская жизнь. Обыватели старались как можно реже выходить на улицу, покидая дома лишь в случае крайней необходимости — обычно, чтоб получить из общественных амбаров причитавшуюся каждому меру зерна. Заснули, умерли крикливые рынки: торговать было нечем. Владельцы закрыли свои мастерские, работа кипела разве что в кузнях, где без устали ковали оружие.

Тоской и безысходностью веяло от замерших, обледенелых улиц, от беспомощными струйками поднимавшихся с крыш тощих дымков, от заткнутых тряпьём окон инсул. Тусклые лица людей, замедленные движения, безучастные взгляды… Даже форум, и тот притих: редкие зеваки толкались вокруг равнодушно взиравших на бедствие города статуй богов и победоносных предков, сбивались в небольшие кучки, судачившие об одном и том же — где раздобыть хлеба, найти дрова на обогрев насквозь промёрзших стен, кто б угостил стаканчиком неразведённого, обжигающего изголодавшееся брюхо вина.

Иногда заводили речь и о варварах, о том, как побороть обрушившуюся беду. Тогда вдруг начинали горячиться, спорить, по пустому размахивать кулаками, ибо до драки не доходило. Какой смысл отстаивать своё мнение дракой, когда это мнение никого не волнует!

Отцы города несколько раз пытались выправить ситуацию. Войска выходили за городские стены, рассыпались по опустошённым окрестностям в поисках пищи, фуража, дров. Но тут же объявлялись варвары, начинавшие сыпать своими неиссякаемыми стрелами. Каждый кусок пищи, каждое полено, каждая охапка сена оплачивалась горстью пролитой крови.

Во время