Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

большой мастер коварных манёвров. Он отозвал назад сотни, открыв римлянам путь вдоль реки. Широко отворив тропу, ведущую в бездонную трясину. Сначала по этой тропе устремились воины из центральных легионов, потом обращённые в бегство солдаты левого фланга. Фабий, поколебавшись, против обыкновения, совсем недолго, приказал отступать вдоль реки так и не вступившем у в битву резерву.

Всех их выпустили из западни, благо варварам было, чем себя занять. Тяжёлая конница истребляла остатки прижатых к Тибру правофланговых легионов, шицзу добивали сбившихся в тесные кучки триариев, причём сиятельный князь Сян Юй собственноручно рубил головы подводимым к нему пленным. Аландр во главе нескольких дружин бился с пробившимися из кольца на правом фланге римскими всадниками.

Пользуясь спасительной нерасторопностью неприятеля, остатки римского войска устремились в поспешную ретираду, читай, бегство по бугристой долине между рекой и Фламиниевой дорогой. Пользуясь наивностью римлян, хунны вместе с князем Сюйбу разворачивались для грандиозной загонной охоты, сулившей великую славу и славную добычу.

То была знаменитая охота, и по прошествии многих лет воспевавшаяся степными баянами. Сначала пять тысяч хуннов громадной лавой напали на замыкавший второй легион, иссёкши большую часть его стрелами, а уцелевших воинов погнав через реку, где римлян без устали поражали дротиками с противоположного берега нумидийцы.

Столь же жалкая участь постигла беглецов из когорт, уже разбитых прежде. Расстроенными толпами они выходили на Фламиниеву дорогу перед поворотом к Мульвийскому мосту, натыкаясь на предусмотрительно выдвинутые сюда полки сирийцев и греков. Эти жалкие вояки со смехом пленили, обирая и раздевая, ещё вчера кичившихся своей славой римлян.

Последним погиб третий легион, при котором шёл со своим штабом Фабий. У солдат этого легиона достало мужества остановиться и дать бой, задержать неприятелей ровно настолько, сколько понадобилось отборному отряду всадников и ветеранов добраться до слияния Тибра с Аниеном и уберечь от позорного плена обессилевшего Кунктатора. Тысячи и тысячи воинов, тесно сплотившись плечом к плечу, падали, поражаемые стрелами на берегу, до тех пор пока крики из-за реки не известили, что диктатор находится в безопасности. Тогда уцелевшие, доказав своё право на славу, бросились в воду, утверждая своё право на жизнь. Но лишь немногие вылезли на заболоченный берег, откуда виднелись размытые вечереющей дымкою стены Рима. Среди этих немногих был и Марк Порций Катон, отмеченный при бегстве свежею раной, но живой.

Обернувшись, прозванный Котом погрозил кулаком бесновавшимся на противоположном берегу врагам.

— Мы ещё посчитаемся за эту бойню! Мы…

Поющая, точно посланная откуда-то из-за воды стрела попала точно в левый глаз Катона, оставив угрозу незавершённым воплем:

— Мы!..

Прагматики и идеалисты

Жизнь и смерть мыслителей Древности Шан Яна и Ли Сы[9K42]

(Роза ветров)

Тот, кто борется с чудовищами, должен следить за собой, чтобы самому не обратиться в чудовище. Попробуй подолгу смотреть в пропасть, и она заглянет тебе в глаза.

Ф. Ницше. По ту сторону добра из зла

Середина I тысячелетия до эры, берущей отсчёт с условного рожденья Иисуса, прозванного Христом, — уникальное время. Именно в этот миг мир, олицетворяемый в те времена Евразией, буквально взорвался извержением новых идей и рождением великих учений. Сразу во многих уголках его объявились мудрецы, сокрушавшие устоявшиеся, стылые истины. Срединную Азию взбудоражил Многоверблюдный — Заратустра. В Индии ворковал голубиные слова Сиддхартха Гаутама, прозванный Просветлённым — Буддой. В Элладе дали о себе знать сразу семеро мудрецов, почти тут же уступившие авторитету таинственного учения Пифагора. В Земле обетованной толковали суть истинного Бога истовые пророки, наследники убиенного единоверцами Моисея.

Впоследствии Ясперс назовёт эту эпоху осевым временем, а радикальные перемены, свершившиеся в сознании человека — величайшей из революций, куда более значимой, нежели революция социальная иль религиозная. Ведь именно тогда был окончательно установлен примат личностного мышления над родовым, человек постулировал себя как личность, равную Всеобщему, микрокосм, сопоставимый с макрокосмом; совесть, как основа морали, сменила богобоязнь, чтобы обратить в скором будущем поклонение богам в веру в единого Бога.

То была грандиозная ломка сознания, обратившая человека разумного в человека цивилизованного, личность и гражданина, ломка, затронувшая подавляющее большинство авангардных культур. Великая ломка, великое время…

Не остался в стороне от этой ломки и далёкий Китай. Если личность Длинноухого Лао-цзы вызывает определённые сомнения, — если и жил, то вряд ли был автором Даодэцзина, — Кун-цзы или, по-европейски, Конфуций был человеком реальным и создал учение, манифестировавшее благородство человека, его любовь к родителям, обществу, государству.

Каждый цзюньцзы, т. е. благородный человек, должен исполнять сяо, служить родителям. Родившие тебя прежде всего, и посему с утра до вечера следует печься об их благополучии, воздавая сыновний долг. В этом — наиглавнейшее предназначение благородного. Если же он — не первенец, он также должен помнить о ди — долге младшего брата, чтить старшего, как и родителей. А ещё существует любовь к народу и обществу. In brevi, достойный должен жить в рамках вэнь, общей любви. Но это вовсе не означает, что все и вся в этой любви равны: некоторые всё же равнее. И потому одним назначено руководить другими, а другим — обрабатывать поля и мастерить полезные вещи. И всё это в рамках любви-вэнь.

Единое не существует без оппозиции, и на Конфуция быстро нашёлся ярый оппонент, также провозгласивший всеобщую любовь — но во имя человека, причём не ближнего, а дальнего, предвосхищая страстный призыв ницшеановского Заратустры.

Мо-цзы обвинил Конфуция во всех смертных грехах: от непонимания законов мироздания до неведения человеческой души. Любовь — да! Но необходимо отдельную любовь, корыстную выгоду заменить всеобщей любовью, взаимной выгодой. И тогда восторжествует любовь абсолютная, как полное согласие во всём — в быту, традициях, желаниях. Мо-цзы выступил под знаменем ультраконформизма, ибо любовь определялась даже не как закон, а как общее мнение, отчего обретала совершенные формы. Любовь и труд — прочее не имело значения. Прочее: развлечения, музыку, поэзию — надлежало уничтожить, как отвлекающее от любви и труда.

Это показалось чересчур даже привыкшим к подчинению китайцам. Моизм был отвергнут и исповедовался немногими фанатиками. Конфуцианство одержало решительный верх, но… Государство никак не устраивал главный постулат учения Кун-цзы — приоритет сыновней любви над прочими. Никак не устраивал, ибо в решающее мгновение благородный человек вне зависимости от ранга и положения обязан был озаботиться судьбою отца или старшего брата и лишь потом думать о защите державы и правителя.

И поэтому появилась нужда в таком учении, что утверждало бы приоритет государства, но при том без оголтелой любви, провозглашённой Мо-цзы.

Справедливости ради нужно отметить, что учение это возникло куда раньше,