Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

За мраморным столом напротив Оты, Даната и четырех знатнейших утхайемцев сидели шестеро мужей из Верховного Совета, Иссандра Дасин и Баласар Джайс. Зря они разделились, как войска на поле боя, подумал Ота. И вообще, лучше было бы обсудить все в узком кругу. Побеседуй он с четой Дасинов наедине, может, и пришли бы к согласию.

Девушку, которая разворошила его политический улей, на встречу не позвали. Только этого не хватало!

– Не забывайте о договорах, – сказал Баласар. – Нельзя просто так взять их и выбросить.

– В самом деле, Дасин-тя. Бумаги подписаны, – заметил один из утхайемцев. – Неужели вы хотите все расторгнуть лишь потому, что ваша дочь отказалась выходить замуж?

– Ничего подобного! – возразил советник, сидевший по правую руку от Фарера. – У нас дел невпроворот.

И снова пошло-поехало. Все загомонили, стараясь перекричать друг друга. Император молчал. Он взглянул на сводчатый потолок из синих и золотых плиток, на раздвижные ставни. Вдохнул поглубже – в чертоге витал аромат засахаренного миндаля. За окном шумели деревья. Наконец Ота снова посмотрел на собравшихся. Эту хитрость он узнал, когда служил посыльным: нужно отвлечься, а потом со стороны оценить, как ведут себя люди, что написано у них на лицах. Нередко это красноречивее всяких слов.

Сейчас Ота заметил три вещи.

Во-первых, не он один сидел тихо. Иссандра откинулась на спинку кресла и задумчиво смотрела перед собой. Усталость и печаль женщины дополняли горькое торжество ее супруга. Молчал и Данат, но он подался вперед и жадно слушал, стараясь не упустить ни единой фразы. Лучше бы попробовал реку выпить.

Во-вторых, ни в том, ни в другом лагере Ота не видел единства. Кто-то из гальтов держался с вызовом, кто-то не прочь был пойти на уступки. Утхайемцами владели гнев и страх. То же чувствовал и весь город. Во дворцах, в чайных, в банях, на каждом углу вели переговоры и заключали сделки, и все вдруг оказалось под угрозой. Ота вспомнил, что сказала однажды Эя: вскрывается та рана, где больше шрамов.

Третьим и, пожалуй, самым очевидным открытием, было то, что он теряет время.

– Друзья, – сказал Ота и повторил громче: – Друзья!

Мало-помалу гвалт стих.

– Утро выдалось тяжелое. Давайте разойдемся и обдумаем сказанное.

Он умолчал, что именно.

Может, кому-то это предложение и было не по нраву, но спорить никто не стал. Ота простился позой благодарности с каждым, даже с Фарером Дасином, хоть и не испытывал к тому добрых чувств. Все, кроме Даната, вышли. В зале собраний наступила тишина, от этого он показался слишком просторным и каким-то заброшенным.

– Ну, – сказал сын, присев на край стола. – Что скажешь?

Он был в том же одеянии, что и вчера, на церемонии. Даже ткань выглядела усталой.

Ота рассеянно почесал руку и попробовал сосредоточиться. Спина болела, в груди ворочалась тревога. Сегодня точно будет не уснуть. Он вздохнул.

– Для начала скажу, что я болван. Лучше бы написал дочерям. Ведь они смотрят на все иначе. Ты, кстати, тоже.

Данат жестом попросил объяснения. Ота встал, потянулся, но спину так и не отпустило.

– Политические браки стары как мир. И мы, и гальты заключали их веками. Теперь, когда правила изменились, эти союзы не так уж много значат. Ана-тя даже не представляет, что это такое. Допустим, Радаани женит сына на дочери Саи, но их дома не соединятся кровными узами. Нет детей – нет родства между семьями. Так же происходит и в Гальте. Браки по расчету сохранились, однако в них вступают по иным причинам. И почему я об этом не подумал?

– Наверное, у нее были любовники.

– Любовников заводили всегда.

– Не без опаски. Если нет риска забеременеть, девушки становятся благосклоннее.

– А ты откуда знаешь?

Данат покраснел. Ота подошел к окну. Внизу волновался сад, ветер ерошил кроны деревьев, цветы качали головками. Веяло прохладой и близким дождем – собиралась гроза.

– Папа-кя.

Он обернулся. Данат сидел на столе, поставив ногу на сиденье, прикрытое подушкой, точно легкомысленный юнец в дешевой чайной. Однако по глазам было видно: его что-то смущает.

– Не забивай себе голову, – сказал Ота. – Может, жизнь и пошла по-новому, но в делах любовных мало что изменилось. До тебя тысячи мужчин совершили такое же открытие.

– Я не о том. О свадьбе. Я, наверное, не могу… Я раньше не представлял, каково жить с тем, кто тебя ненавидит. А теперь понял, – сокрушенно признался Данат.

Налетел ветер, ставни дрогнули. Ота закрыл их, и в чертоге потемнело, золотые плитки окрасились в бронзу, а синие почернели.

– Все будет хорошо. В конце концов, у других советников тоже есть дочери. Не очень-то красиво получится, но…

– И другая невеста мне тоже не нужна. В лучшем случае попадется более покорная. В худшем – такая, которая ненавидит меня, но хорошо притворяется.

Император сел, нахмурил брови. Из-за усталости слова Даната никак не укладывались в голове.

– Ты… – Ота осекся и начал снова: – Ты не хочешь жениться на Ане?

– Я думал, что смогу. И женился бы, если бы она так с нами не поступила. Я всю ночь промучился, но выхода не вижу.

– А я прекрасно вижу. С давних времен повелось, что знатные семьи женят своих наследников. Так они объединяются. Это знак доверия.

– Но ты же так не сделал. Ты был хаем Мати. Мог бы взять себе десяток жен, однако не взял. Даже после того, как мама умерла. – Данат помолчал. – И сейчас еще не поздно. Ты мог бы жениться на одной из этих девушек. На Ане-тя.

– Ты отлично знаешь, что это невозможно. Чтобы мужчина моих лет возлег с девчонкой? Да это не браком назовут, а развратом.

– Да. Но если я займу твое место, изменится только видимость, а не суть. Я сделаю все, что в моих силах. Ты ведь знаешь. Возьму в жены чужестранку, буду ей хорошим мужем. Но насиловать я никого не собираюсь.

– Не будь ослом, – бросил Ота и тут же понял, что говорить этого не следовало.

Улыбка сына застыла, стала жесткой, холодной, точно камень. Ота поднял руки, показывая, что берет слова обратно, однако Данат и бровью не повел.

– Я не стану делать того, что не могу принять. Если это единственный путь к спасению, значит мы спасения недостойны.

Ота проводил его взглядом. Сколько доводов ни приводи, как ни выбирай слова, как ни пытайся представить обстоятельства в новом свете, ничего не поможет. Он сжал виски.

В молодости он смотрел на мир