Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

хватало рабочих рук. В Амнат-Тане собрали мало налогов, а на зимних дорогах совсем распоясались грабители. При дворе в моду вошли халаты в гальтском стиле. Речные суда стали ходить быстрее, когда хозяева научились пользоваться паровыми котлами. Эя написала, что помогает какому-то лекарю в Патае и не сможет приехать на свадьбу брата.

Ота долго сидел, склонившись над ее письмом, вчитывался в аккуратный, разборчивый почерк. Слова простые, слог сдержанный, ничего неуместного. Дочь не обвиняла отца, не спорила. Уж лучше бы она забросала его упреками. По крайней мере, злость – не равнодушие.

Что теперь подумают при дворе? Ведь если на свадьбу приедут не все члены императорской семьи, это вряд ли пройдет незамеченным. С другой стороны, Эя давно порвала с отцом. Если она появится на церемонии, женщины Хайема, возможно, сочтут это предательством. От них и так в каком-то смысле отвернулись. У следующего поколения не будет хайятских матерей. Правда, гальтских отцов тоже не будет, но разве это кого-то утешит? Ота сложил письмо дочери и спрятал в рукав. Как ни печально, ее отсутствие к лучшему.

Император ушел в спальню и отпустил слуг. Он лежал на кровати, глядя, как тонкий светлый полог чуть колышется от легкого ветерка. Оте не верилось, что он вернулся домой, наконец-то слышит на улицах родную речь, вдыхает воздух, которым дышал в юности.

Наверное, Дасины уже устроились на новом месте. Может, сидят сейчас на крыльце, смотрят на пруд с карпами и мостик, что перекинулся над ним. А может, убирают раздвижные стены, чтобы впустить в дом побольше свежего воздуха. Ота бывал там. В молодости, когда они с Маати Ваупатаем дружили и любили посидеть за чашей вина. В другой жизни. Он закрыл глаза и представил комнаты, в которых жили поэт Хешай и его андат Бессемянный. Разбросанные повсюду свитки и книги, жаровню, полную пепла, запах благовоний и кислого вина. Бессемянный отвернулся с усмешкой, и Ота понял, что спит.

Разбудил его голос. День почти прошел, солнце уже спустилось к западу. Ота привстал, сонно моргая, и слуга повторил:

– Высочайший, прием начнется через полторы ладони. Прикажете передать Госпоже вестей, чтобы отложила его?

– Нет, – пробормотал Ота.

Сколько же этот человек здесь простоял?

– Ни в коем случае. Подайте чистые одежды. Или… лучше принесите их в купальню. Я буду там.

Слуга изобразил позу всецелого повиновения. И к чему такие церемонии? Правда, Ота уже привык, что другие воспринимают его роль намного серьезнее, чем он сам.

Он принял ванну, потом встретился с двумя утхайемцами и представителем торгового Дома, имевшего связи в Обаре и Бакте. Наконец в сопровождении свиты император отправился на великое празднество. Хайем встречал бывших врагов дарами, музыкой, представлениями, реками вина и горами яств, которые, наверное, весили больше дворцов.

За окнами прекрасного чертога благоухали ночные цветы. Всюду на возвышениях стояли шептальники, готовясь передать слова торжественных речей в самые отдаленные уголки дворца. Ота не сомневался, что у ворот ждут и скороходы – о подробностях празднества узнают сегодня по всему городу. В зале было не протолкнуться. Кругом шумели голоса. В них, точно в море, тонули все звуки, а потому певцов и музыкантов, что бродили по садам, услаждая слух гостей, пришлось отпустить.

Ота сидел в черном лакированном кресле, расправив плечи и сложив руки со всем изяществом, на какое был способен. За троном лежали подушки для Даната, Синдзи и первых чиновников. Примерно третья часть из них еще пустовала. Все облачились в шелка, всюду сверкали драгоценные камни. Никому и в голову не пришло бы отправиться сегодня куда-нибудь еще. Места, подобного этому, не было в Сарайкете, а может, и в целом мире.

Данат поднес Оте чашу холодного вина. Император лишь поблагодарил сына – в таком гомоне разговаривать было невозможно. Молодой человек опустился рядом с отцом. Фарера Дасина усадили на палисандровую скамью, у его ног на подушках расположились жена и дочь. Все трое восхищенно смотрели по сторонам. Ота жестом приветствовал Иссандру, женщина ответила безупречной позой.

Император взглянул на мрачного седовласого Фарера Дасина. Как бы завести с ним разговор о морском походе? Ота хоть и понимал, что их государства скоро объединятся, но все же никак не мог этого представить: Хайем и Гальт упрямо виделись ему независимыми. Наверняка Фарер Дасин и советники думают так же. Они, конечно, не правы. Сегодня заключают союз не только две семьи, но и две культуры, два правительства, две истории. Отныне все пойдет иначе, подумал Ота. Для своих потомков он станет таким же чужестранцем, как для него сейчас – гальты.

Сегодня, звездной и многолюдной ночью, в этом чертоге поворачивалось колесо времен. В сердце императора вдруг возникла необъяснимая уверенность: Фарер Дасин если и не возглавит поход в Чабури-Тан, то хотя бы выделит на борьбу с пиратами деньги. Раз уж они добились этого союза, теперь им все по плечу.

Заиграли флейты и барабаны, на возвышение поднялись слуги с фонариками из ткани. Ота встал, и все умолкли. Только дыхание множества людей вплеталось в песню птиц и сверчков.

Ота заговорил с уверенностью властителя, который не в первый раз обращается к своим подданным. Вскоре он заметил, что прямо на ходу меняет слова подготовленной речи. Не стоит говорить лишь о будущем, прошлое тоже заслуживает почтения. Пусть каждый в этом чертоге вспомнит: они создают новый мир, но, кроме него, есть и другой, в чем-то прекрасный, в чем-то жестокий; и этот мир теперь остается позади.

Императора слушали, будто певца, затаив дыхание и не сводя глаз. Тишину летней ночи нарушало только эхо его собственных слов, повторяемых сотней шептальников. Когда Ота сложил руки, завершая речь, он увидел слезы в глазах людей. Плакали и жители городов Хайема, и гальты. Он подошел к отцу невесты и, соблюдая все церемонии, предложил ему произнести речь. Фарер Дасин встал, поклонился Оте как равному и вышел вперед. Император сел. Он почти не волновался.

– Уверен, что стоило давать ему слово? – тихо спросил Синдзя.

– Без этого никак, – сказал Ота, улыбаясь подданным. – Все будет хорошо.

Фарер Дасин кашлянул, прочищая горло, принял странную, неуклюжую позу гальтских ораторов – выставил вперед ногу, одну руку поднял, а другой взялся за куртку. Опасения императора вмиг развеялись. Все было так, словно речь подготовила Иссандра и теперь говорила устами своего мужа. О радости, которую приносят дети, о горе, что принесла война, о пустоте мира, лишенного смеха младенцев. Теперь мраку настал конец.

Ота прослезился. Как жаль, что Киян не дожила до этой ночи. Если есть на свете боги, кроме тех, что живут в легендах, пусть они расскажут ей обо