Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

или на пологих склонах, знакомых Маати с детства. Затем он уходил к себе – готовился к уроку или писал книгу, а когда глаза уставали, ложился вздремнуть перед вечерним занятием. Что бы ни произошло за день, все разговоры сводились к Вандзит и Ясному Взору.

– А если увидишь то, чего нет? – спросила Маленькая Ке.

– Ты о снах? – уточнила Эя.

Маати, сидя на своем возвышении, подался вперед. Класс для них был великоват, все шесть учениц уместились в первом ряду. В узкие окна, никогда не знавшие стекол, скользил ветерок, тревожа пламя светильников. Сегодня поэт закончил рано. Долгие лекции теперь были не нужны. Стоило только начать, и обсуждение шло само собой. Часто они добирались до таких вопросов, которые Маати и не думал пока затрагивать, но беседа всегда получалась интересной и плодотворной.

– Да, о снах, – согласилась Маленькая Ке. – А еще о видениях.

– У моего брата однажды был жар, – сказала Ашти Бег. – Так ему три дня мерещилось, что из стен лезут крысы.

– Нет, это нам не помеха, – ответила Эя. – Определения в черновике основаны на трудах целителей, а в них речь идет лишь о том, как глаз работает на самом деле.

– Но если ты увидела что-то не глазами, – настаивала Маленькая Ке.

– Тогда ты это представила, – уверенно сказала Вандзит. – Ясность мы описали так, что противоречие исключено.

– Какое противоречие? – не поняла Большая Ке.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Маати. – Это непросто, но ответить сможет любая из вас. Ашти-тя, попробуй.

Женщина задумчиво цокнула языком. В окно влетел воробей и тут же вылетел, только крылышки фыркнули, как лоскуток на ветру.

– Ясность, – начала Ашти Бег. – Ясность подразумевает, что мир таков, какой он есть, так? А если видишь то, чего нет, – это не истинная картина. Даже если сравнить воображение со зрением, на ясность оно не похоже.

– Очень хорошо, – похвалил ее поэт, и женщина улыбнулась.

Работа продвигалась на удивление быстро. Чаще всего именно так и приходили к ним озарения. Семь голов обдумывали один вопрос, обсуждали структуры и оттенки смысла, помогали друг другу лучше увидеть суть. Кому-то на ум вдруг приходила хорошая мысль, вспыхивала искра, и тогда Вандзит доставала из рукава листок и записывала то, что могло ей пригодиться.

Такое случалось все реже. Труд близился к завершению. Это видно было и по самой рукописи, и по тому, как уверенно держалась Вандзит.

Они проговорили до позднего вечера, у всех слипались глаза, но уходить никто не хотел. Маати подумал, что эти беседы напоминают скорее не уроки дая-кво, а время, проведенное в обществе Семая, когда они не жалея сил работали над пленением Неплодной. Незаметно Маати и его ученицы стали равными. Не в знаниях – знал он намного больше, – а по своему положению. Теперь он говорил с ними не как наставник, а как старший собрат.

Вдоль стены пробежала ящерка, вскарабкалась по грубому камню и юркнула в темноту. Запел соловей.

От усталости поэт еле волочил ноги, мысли путались, и все-таки он был счастлив. Казалось, что земля поддерживает его, бескрайнее темное небо дышит надеждой.

Он лег, однако заснуть не получилось. Боль иглой пронзала то колени, то спину, разум не находил покоя. В свете неполной луны тени на стенах колыхались, будто живые. Тревоги старости, подумал Маати, совсем не то, что тревоги юности. Сердце подтачивали сомнения. Что, если Вандзит еще не готова? Что, если они торопят события, посылают ее на смерть?

Чужая душа – потемки. Как тут понять, что к чему? Может, и Вандзит не уверена в своих силах, просто злость, отчаяние, чувство долга не дают ей в этом признаться?

Каждый человек, пленивший андата, встречается со своими ошибками и пороками. Первый учитель Маати, Хешай, презирал себя, и Бессемянный ни во что не ставил хозяина. И то был не единственный пример. Тремя поколениями раньше Киай Дзут сотворил Гладь и обнаружил, что она хочет уничтожить родственников, которых он втайне ненавидел. Нетканая, творение Магара Инарита, переняла его постыдные желания. Пленение – работа такой глубины и сложности, что утаить в нем истинную суть поэта очень трудно, а то и вовсе невозможно. Что узнает о себе Вандзит? Они так долго изучали пленения, а про это совсем забыли. Не стоит ли подготовить ее к встрече с темными сторонами собственной души?

Разум ходил вокруг этих вопросов, как пес вокруг кости. Луна скрылась, теперь комнату освещала только ночная свеча. Маати встал. Может, хоть после прогулки мышцы сводить перестанет?

Ночь изменила все вокруг, сгладила шрамы, оставленные войной и временем. Поэт шел по знакомым коридорам, высокие своды терялись в сумраке, и каждый поворот напоминал ему о детстве. Взять, к примеру, грубый каменный пол главного чертога. Эти самые плиты он чистил мальчишкой. В то время руки у него были сильными, а на коже еще не появилось ни дряблых складок, ни пятен. Здесь Мила-кво предложил ему черные одежды. Маати помнил, как гордился, хотя уже тогда смутно чувствовал, что не совсем заслужил такую честь.

– Не передумал бы ты, Мила-кво, – спросил поэт, – если бы знал, что я натворю?

Тьма не ответила. Маати улыбнулся, хоть и сам не понял – чему.

– Маати-кво?

В тусклом свете его свечи Эя казалась призраком. Далеким воспоминанием. Поэт сложил руки в жесте приветствия.

– Тебе не спится? – спросила она и пошла с ним рядом.

– Какой сон у старика? – усмехнулся он. – А ты? Я что-то не замечал за тобой привычки бродить среди ночи по темным залам.

– Я была у Вандзит. По вечерам она сидит и вспоминает все, о чем говорили на уроке. Я решила помочь.

– Она хорошая девушка.

– Сны ее совсем измучили. Я бы давала ей на ночь снотворного, но после него трудно сосредоточиться.

– Она видит кошмары?

Эя пожала плечами. В полумраке она выглядела старше своих лет.

– Еще бы. Ведь у нее на глазах убили родных. Она тебе говорила?

– Да. Она была тогда совсем маленькой. Из всей семьи только одна спаслась.

– И больше ничего?

– Нет.

Они вышли во двор. Эя посмотрела на звезды.

– Мне она тоже мало что рассказывала. Я пыталась разговорить, но все напрасно.

– А зачем тебе это? Словами тут не поможешь. Лучше оставить ее в покое.

Эя изобразила позу благодарности за совет, однако по лицу было видно, что ее по-прежнему одолевают сомнения. Маати положил руку ей на плечо:

– Все будет хорошо.

– Будет ли? Я и сама себя уговариваю, только все равно как-то не верится.

Поэт остановился у каменной скамьи, смахнул улитку. Эя села рядом с ним, уперев локти в колени.

– Может, лучше