Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Однако зря он сидел, сжав голову руками, – в мыслях ничуть не прояснилось. Рассказ Идаан был похож на предание, а то и на вымысел: она скиталась по северным землям, потом ее разыскал Семай, старые чувства вспыхнули с новой силой, Маати покинул друга, потом явился опять. Когда бы не пираты, Ана, Фарер Дасин, Данат, заговор Ялакета и Обара и нашествия западников, Ота, пожалуй, насладился бы самой историей.

Но Идаан приехала не развлекать его, а предупредить.

– Какую роль играет в этом Семай? – спросил император.

– Никакой. Он и слушать ничего не стал. Не захотел даже к тебе поехать. Я оставила его присматривать за хозяйством. Вот, отплатила тебе за добро, теперь и домой можно вернуться.

– Идаан-тя, они уже чего-то достигли? Маати не обмолвился о своих победах?

Сестра изобразила позу отрицания с оттенком неуверенности.

– Он пришел к Семаю за помощью, – вставил Синдзя. – Значит, не все у них гладко.

– Семай отказал, – продолжила Идаан. – Он не хочет лезть в эти дела. Но и смерти бывшему собрату не желает. Он перебил Маати, чтобы тот не успел сказать, кто их поддерживает.

– А почему ты решила, что у них есть сторонники?

– Маати сам так сказал. Это какой-то влиятельный человек, он сообщает обо всем, что творится при дворе. Хорошо, пусть Маати преувеличил. Однако на кроликов он не охотится и рис не выращивает. Значит, его кормят. Много ли здесь тех, кто хочет вернуть андатов?

– Нет им числа, – кивнул Ота. – Вопрос в том, кто верит, что это возможно.

Воин открыл шкафчик и достал длинную резную бутыль из кости. Вытащил пробку, и в комнате запахло вином. Синдзя жестом предложил выпить. Ота и его сестра согласились одновременно, изобразив одну и ту же позу.

– Все книги сожгли, – сказал император. – История, грамматика – все пропало. Когда Маати мне написал, я не принял его слова всерьез. Да и сейчас не верю, что он добьется успеха.

Синдзя так опешил, что перелил вино через край и по столу расплылась красная, точно кровь, лужа. Идаан вскинула брови:

– Он тебе писал?

– Много лет назад и лишь однажды. Маати говорил, что ищет способ вернуть андатов, и просил меня о помощи. Я отказал.

– Прости, высочайший. – Синдзя и не подумал вытереть пролитое вино. – Но почему я слышу об этом только сейчас?

– О письме я тут же забыл – Киян умирала. Да и внимания оно не стоило. Андаты покинули мир, и нет силы, которая может их вернуть.

– Уверен? – спросила Идаан. – Маати так не считает, а ведь он совсем не глуп.

– Какая разница? – перебил Синдзя. – Главное, ты знал, что Маати над этим работает и может, не дай боги, преуспеть! Ты знал столько лет…

– Это мечты! – выкрикнул Ота. – Маати просто мечтает! Он хочет вернуть невозвратное. И я хочу. Любому, кто пожил на свете, знакомо это чувство, но все мы понимаем: изменить ничего нельзя. Что было, то прошло, назад его не воротишь. Ну сказал бы я тебе, и что тогда? Ты заставил бы меня послать ему ответ с наемным убийцей? Объявить на весь мир, что Маати Ваупатай старается пленить андата, чтобы вражеские полчища обрушились на нас при первом удобном случае?

– А кстати, почему ты его пощадил? Не подослал убийцу? – спросила Идаан. – Вражеские полчища – это я понимаю. Но почему ты отпустил поэтов еще тогда, в конце войны?

– Я не в настроении, Идаан-тя, оправдываться перед женщиной, которая убила моего отца, хотела свалить вину за это на меня и теперь дышит лишь потому, что я над ней смилостивился. Я знаю, ты с удовольствием перерезала бы им глотки.

– Только не Семаю, – тихо сказала она. – И если мои причины мне известны, это не значит, что понятны твои. Семай и Маати разные люди.

Император откинулся на спинку стула. Лицо горело. Он пристально посмотрел сестре в глаза. Идаан кивнула, изобразила позу раскаяния.

– Я была не права. Они равны.

Синдзя протянул ему пиалу. Вино было неразбавленное, пряное и терпкое. Император выпил до дна. Воина, похоже, что-то тревожило.

– Сейчас я ничего не могу решить, – сказал Ота. – Устал, пора спать. Поговорим как-нибудь в другой раз, если об этом вообще стоит беспокоиться.

Он встал, изобразил позу, которой заканчивают аудиенцию, смутился и прибавил к ней жест прощания.

– Ота-тя, – сказал Синдзя, – еще один вопрос. Прости, но ты не отменял приказа. Я должен был убить Идаан, если она вернется.

– И попробует занять мой трон, и вступит в заговор с гальтами, – уточнил Ота. – Ну что, Идаан-тя? Хочешь стать императрицей?

– Ни за какие блага.

Он кивнул:

– Приказ отменяется. Выдели ей покои. Девушка, которую отправили в изгнание, все равно что умерла. И человек, ее изгнавший, тоже. Мы все теперь другие люди.

Ота направился к себе. Дворец не спал – наверное, жизнь в нем не замирала никогда, – но дневная суета приутихла, в коридорах попадалось меньше слуг. Опустели дорожки, выщербленные гальтскими шпорами, никто не проходил под арками, чью драгоценную вязь выломали гальтские топоры, – утхайем вернулся в свои дворцы, куда знатнейшие мужчины и женщины Гальта явились теперь как гости. Их угощали говяжьим супом, белым хлебом и пирожными. С ними пили чай и вино, вели переговоры о будущем.

А Идаан еще пугает его каким-то Маати.

Ота спал плохо и проснулся таким же усталым. Госпожу вестей он принял после омовения, когда слуги облачали его в халат. День был расписан с утра до ночи. Поступило шестнадцать прошений об аудиенциях, почти поровну от утхайемцев и гальтов. Три гальтских Дома направили послания, в которых старательно намекали, что готовы отдать своих дочерей за Даната в случае отказа Аны Дасин. Жрец испрашивал соизволения осудить в проповеди непокорных женщин, которые отказываются делить с мужьями постель. Два торговых Дома требовали освободить их от обязательства поставлять товары в Чабури-Тан. Госпожа вестей все бубнила, перечисляла, расписывала еще один тяжкий, бесконечный и бесполезный день. Ота знал: когда в небе снова зажгутся звезды, он будет чувствовать себя как выжатое полотенце, а важные вопросы так и останутся без решения.

Император отказал жрецу, торговые Дома отослал к Синдзе и Господину оков, который мог изменить условия, не расторгая договоров. Затем продиктовал один ответ всем трем семьям, предлагавшим Данату жен, – не согласился, но и не отказал. И это все только до завтрака.

Подали чай, яблоки, запеченные с пряностями, и жареную свинину. Едва Ота сел за стол, как снова явилась Госпожа вестей с кислым лицом. Она изобразила позу раскаяния, однако такую, которая не подчеркивала ее собственной вины.

– Высочайший,