Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– И вообще, мне упрекнуть себя не в чем.

– Ты разрушил мир. Приказал Маати и Семаю пленить андата, а когда тот вырвался на свободу и растерзал каждое чрево в каждом городе – мое, кстати, тоже, – ты вышвырнул поэтов. Людей, которые тебе верили, пошли ради тебя на жертвы. Ты теперь герой, спаситель народа, а им досталось изгнание.

– Вот как ты на это смотришь?

Идаан поставила пиалу на каменную столешницу, глядя ему прямо в глаза. Лицо у нее было продолговатое, северное. Такое же, как у него. Ота помнил, что из всех детей хая только они с Идаан родились от одной матери.

– Не важно, как я на это смотрю. Мое мнение ничего не значит. Важно лишь то, что есть на самом деле. Скажи, высочайший, разве не так?

Ота покачал головой и встал, поставив рядом с ее пиалой свою.

– Ты меня плохо знаешь, Идаан-тя. Сколько раз мы с тобой беседовали? По пальцам одной руки пересчитать можно. Не тебе меня судить.

– Возможно. Однако я совершала те же ошибки, что и ты сейчас. И знаю почему.

– Мы с тобой разные люди.

Она улыбнулась, потупила взор, сложила руки в позе согласия и раскаяния, хоть и не уточнила, в чем ее вина.

– Конечно, высочайший. Я останусь до завтра. Вдруг вы все-таки примете решение, и вам понадобится мой совет.

Ота ушел с неприятным чувством, что сестра его жалеет. Он вернулся к себе в покои. Слуги подали ужин, но император почти не притронулся к еде, отослал музыкантов и певцов, чья жизнь сводилась к тому, чтобы ждать его прихоти. Ота вынес на балкон стул, сел под звездами и стал смотреть на юг, в морскую даль.

В черном высоком небе текли прозрачные струйки облаков, под ним простиралась бескрайняя мгла океана. Город, что рассыпался по холмам, точно созвездие, сверкал огоньками факелов, светильников и печей. Ветер пах дымом, солью, осенними цветами. Ота прикрыл глаза.

Он чувствовал за спиной громадные тени дворцов, словно тяжкий груз, который ненадолго сбросил и вновь должен взвалить на плечи. Мысли перескакивали с одного на другое, он даже не успевал ни о чем подумать как следует. Император поймал себя на том, что снова и снова вспоминает разговор с Идаан, подыскивает язвительные ответы, которые не пришли на ум сразу.

Да кто она такая, чтобы его жалеть? Бывшая сельская судья, крестьянка! Что ж, по крайней мере, не убийца, предавшая родных. Но кто дал ей право его учить? Рассказывать, как он относится к Семаю и Маати? Это же просто смешно! Она его совсем не знает. И вообще, как она посмела явиться во дворец? Он мог бы ее казнить, а не сидеть, точно щенок, и выслушивать обвинения!

Он разрушил мир? А стоило что-то спасать в том старом укладе жизни? В нем не было справедливости. Спокойствие покупалось ценой пролитой крови, ценой страданий и борьбы. Еще сорок лет назад, когда дай-кво заявил, что не сможет прислать замену Бессемянному, Ота понял: этот мир обречен.

Сила гальтов – да и всех остальных народов – в постоянном развитии. Когда они совершенствуют кузню, улучшаются изделия из металла, то есть инструменты и тому подобное, и так до предела возможностей. Империя, Вторая Империя, города Хайема обладали невероятной мощью, сами творили чудеса. Когда первый поэт вызвал из небытия первого андата, им стало подвластно все. Любую задумку можно было сделать явью, все мыслимое – реальным.

Но когда первый андат ускользнул и вернуть его оказалось не так-то просто, они потеряли толику своего могущества. Каждая неудачная попытка заставляла менять пленение, а ведь способов описать одну и ту же идею совсем немного. Вот почему страна век от века слабела, вот что привело ее к печальному концу.

Все прошло, как проходит жизнь человеческая. В юности Ота мог сделать что угодно. Его тело было сильным, а сердце не знало сомнений – он даже человека убил. Каждый день и каждое решение забирали у него что-то. С каждым годом спина все больше сутулилась, слабели колени, глаза теряли зоркость, на коже прибавлялось морщин. Время отняло у него Киян. Спасение народа стоило дочерней любви.

Перед ним лежало много путей, но выбрал он именно этот. А может, такова была судьба.

И это еще не все, выбирать придется не раз. Впереди у него дни и годы. Новые заботы и промахи, решения, которые наверняка не всем будут по душе. Неудивительно, что он злился на Идаан. Ведь она разглядела то, чего он старался не замечать.

Ота попытался представить, что на каменных перилах сидит Киян и смотрит на него с улыбкой. Сделать это было очень-очень легко.

– Что мне делать? – спросил он у призрака, сотканного из мыслей.

– Ты можешь все, любовь моя, – ответила она. – Но ты один, а одному со всеми бедами не справиться.

Ота, император Хайема, заплакал, сам не зная, от тоски или оттого, что тяжесть упала с плеч.

Утром он вызвал Госпожу вестей и отложил все дела. Сначала Ота встретился с Баласаром и Синдзей. Белокаменные стены покоя украшала резьба. Ота слышал, что рельефы посвящены событиям какого-то эпоса, но никогда не разглядывал их внимательно. Это были просто фигуры, застывшие, не способные измениться. В отличие от людей.

Баласар и Синдзя сидели друг напротив друга с прямой спиной и вежливой маской на лице, разделенные пролитой кровью и недоверием. Ота наливал чай сам.

– Я отдаю под ваше начало флот и воинов, – произнес император. – Поручаю защитить Чабури-Тан от пиратов и призвать наемников к ответу. Напомните им, что договор – не пустые слова. Особым указом я предоставлю вам полную свободу действий.

– Высочайший, простите, но разумно ли это? – осторожно возразил Баласар. – Ведь я чужестранец.

– Конечно же нет, – сказал Ота. – Как только Данат и Ана вступят в брак, наши государства станут единым целым. Вы отказываетесь возглавить войско?

Синдзя ответил за гальта:

– Не слишком удачный выбор – посылать нас вдвоем, высочайший. Вот если бы…

– Ты много лет был моей правой рукой. Ты знаешь наши возможности и сильные стороны. Тебе доверяют. А Баласар-тя – лучший полководец Гальта. Вы оба зрелые люди.

– Чего именно вы от нас хотите? – спросил Джайс.

– Чтобы вы избавили меня от этой заботы и решили все сами. Я один, я устал и слишком занят. А кроме того, военачальник из меня никудышный, как всем известно.

Синдзя кашлянул, скрывая смех. Баласар погладил подбородок, задумчиво глядя на столешницу, и наконец кивнул. Теперь оставалось лишь составить указ так, чтобы не обидеть