Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Ты можешь мне отплатить. И даже сторицей. Не умирай. Плени андата.

Вандзит улыбнулась, изобразила жест повиновения, а потом шагнула к Маати и крепко его обняла. Закрыв глаза, поэт гладил ее по голове, а сердце ныло, сжималось от страха.

Для ритуала она выбрали покой, где когда-то спали младшие ученики. Коек в нем уже не было. В окна лилось предполуденное солнце. Вандзит подошла к длинной южной стене, взяла мел и начала писать пленение. В грамматике, которую они создали вместе, объединились древние и новые слова. Маати сидел на подушке у противоположной стены. Буквы он видел с трудом, но уже по их очертаниям понял: в работе что-то изменилось.

Эя сидела рядом, положив руку ему на плечо. От волнения на ней лица не было.

– Все получится, – шепнул Маати.

Она кивнула, не сводя взгляда со стены, покрытой белыми письменами, как облаком. Вандзит опустила руку, перечитала все от начала до конца и положила мел. Она вышла на середину покоя, встала лицом к собравшимся, изобразила позу благодарности, повернулась и села на подушку.

Маати захотелось вскочить, крикнуть, чтобы она остановилась. Еще не поздно стереть пленение, обсудить его, еще раз проверить, нет ли ошибок. Вандзит начала читать. Поэт еще никогда не слышал таких интонаций. Голос девушки был тих и нежен, она словно уговаривала кого-то, выпевала рождение своего андата. Маати сжал кулаки и замер. Эя затаила дыхание.

Речитатив наполнил воздух, отражаясь от стен, будто комната выросла до невероятных размеров. Голос девушки терялся за гулким эхом. Слова и фразы переплетались, обретали новое значение. Когда звуки сошлись в гармонии, Маати услышал третий голос. Не пение Вандзит, не эхо – что-то более глубокое, звучное, как колокол. Кто-то повторял слова пленения, создавая новый слой звуков и смыслов. Воздух стал густым. Фигурка Вандзит уменьшилась, ее склоненную голову и поникшие плечи Маати видел, словно издалека. Запахло раскаленным железом или кровью. Сердце поэта заколотилось в невыразимом ужасе.

Что-то пошло не так.

– Надо ее остановить, – сказал Маати.

Слова дрожали в горле, но он их так и не услышал. Голос Вандзит звучал со всех сторон, создавая непроницаемое безмолвие. Послышалось новое эхо. Казалось, что слова возникают раньше, чем девушка их произносит; казалось, они летят из будущего. Эя побледнела как полотно.

Последнее слово пленения Вандзит пропела одновременно с эхом, множество голосов прозвучало как один. Мир зазвенел, и какофония разрешилась единым гармоничным аккордом. Комната вновь стала прежней. Когда поэт встал, он услышал, как шелестит по камню подол его халата. Вандзит сидела, уронив голову на грудь. Андата рядом с ней не было.

Это конец, подумал Маати. Она мертва.

Все вскочили, но поэт жестом остановил их. Он должен сделать все сам, какой бы ужасной ни оказалась гибель девушки. Маати с замирающим сердцем пошел к телу. Он видел, какой бывает расплата: всегда новая и всегда смертельная. Однако ребра Вандзит чуть заметно приподнимались. Она дышала!

– Вандзит-кя? – позвал он чуть слышно.

Девушка обернулась. Ее глаза сияли счастьем. На коленях у нее кто-то шевелился – пухлый, мягонький, с короткими, толстенькими ручками, беззубым ротиком и черными глазами, полными слепой ярости. Если бы не эта ярость, существо было бы не отличить от ребенка.

– Он пришел, – сказала Вандзит. – Смотрите, Маати-кво! У нас получилось. Он здесь.

И тут, будто слова девушки освободили его от немоты, Ясный Взор открыл крошечный рот и заплакал.

11

«Киян-кя, я так долго нес на плечах мир или считал, что несу. Теперь оглядываюсь на эти годы и думаю: сколько раз можно повторять одни и те же ошибки? Наверное, пока не выучишь урок. Я все понимаю, но никак не могу успокоиться. Боги видят, когда я ночью плетусь к себе в спальню, так и хочется вызвать с докладом Синдзю, Радаани и Даната. Хорошо, их приволокут ко мне за шиворот, я все узнаю, но разве от этого что-то изменится? Стану я сильнее? Смогу переделать мир усилием воли, как поэт? Я простой смертный, в какие роскошные одежды меня ни наряди. На то, чтобы командовать флотом, разоблачать заговоры, очаровывать девушек, я гожусь не больше прочих.

Почему так тяжело поверить, что другие разбираются в этом не хуже меня? Кто сказал, что все пойдет наперекосяк, если отпустишь одну ниточку? Нет, любимая, Идаан права. Все это время я наказывал себя за то, что не уберег близких. Иногда по ночам мне кажется, что я до конца своих дней не перестану тебя оплакивать».

Ота вдохнул ночную прохладу, бронзовый кончик пера замер над листом. Ветер приносил запах моря и города – тяжелый, сладковатый, как аромат переспелой виноградины. Жители Мати сейчас переезжают в подземные чертоги. В Утани, где ждет императора главный дворец, листья уже окрасились в багрянец и золото. В Патае по утрам землю, наверное, схватывает морозец. Там сейчас Эя – нашла себе очередную игрушку, нового лекаря, и уехала, показав, что до политики ей дела нет.

Здесь, в Сарайкете, осень было трудно заметить. Лишь в воздухе запахло иначе, да в голове никак не укладывалось, что солнце, которое в середине лета измучило всех жарой, так быстро утратило силу. Ота снова начал писать, перо царапало по бумаге, словно птичий коготок. Император закончил, подул, чтобы высохла тушь. Вот и еще одно послание для Киян.

Глаза болели, ломило спину. Пальцы затекли, а позвоночник стал как деревянный. Уже много дней Ота корпел над бумагами, разбирал отчеты, донесения, расписания встреч, стараясь понять, кто поддерживает Маати. Император знал: надо искать тех, кто в последние годы много путешествовал, – эти люди могли следовать за поэтом. Еще стоило выяснить, не пропадают ли припасы из кладовых и кто выступает против союза с гальтами. Маати хвастал, что ему помогает надежный человек. Видят боги, тут есть кого подозревать! Двор кишит мелкими интриганами. Распутать паутину, которую они сплели, не проще, чем вытянуть ниточку из целого гобелена.

В довершение всех бед, хоть, как заметила Идаан, у него и тысячи слуг, попросить о помощи некого. Даже если Маати солгал и тайного сторонника у него нет, нельзя допустить, чтобы по дворцам пошли сплетни. Поэта необходимо найти, но знать об этом не должен никто – ни гальт, ни западник, ни одна живая душа.

Все бумаги несли в императорские покои. Здесь уже было не повернуться, ящики громоздились до самого потолка. Единственной союзницей Оты стала Идаан – богам, похоже, нравились злые шутки.

Она спала на диване с шелковой обивкой, рядом лежали