Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

поток воды, поэт должен был сосредоточиться. Тут все зависит от природы вещей. Камень сохраняет форму, а вода легко принимает новую. Подозреваю, что глаза, которым ты вернешь зоркость, с годами все-таки ослабеют.

– Перемена может остаться, но мы не вечны, – заметила Вандзит.

– Хорошо сказано.

Во дворике, где они сидели, почти не заметно было следов разрухи и запустения. Сорняки выпололи, осколки камней вставили на место. С дерева на дерево порхали птицы, в низкой траве шуршали ящерки, а где-то в небе, теперь невидимый для Маати, кружил сокол.

Казалось, это какая-то другая школа, не та, где Маати провел свое горькое детство. Слишком непохожа была она на тюрьму из его воспоминаний. Вместо мальчиков – несколько женщин, вместо жестоких наказаний – дружная и упорная работа, вместо страха – радость. Все здесь переменилось, да и мир, наверное, тоже стал другим. Вандзит словно прочла его мысли. Она улыбнулась. Ребенок недовольно заныл, уставил на поэта черные глаза, но не расплакался.

– Я и представить не могла ничего подобного, – сказала девушка. – Я его чувствую, он всегда рядом, где-то в глубине моих мыслей.

– Тяжело? – Маати подался вперед.

Она покачала головой:

– Не труднее, чем с простым ребенком. Конечно, иногда он меня изводит, но не настолько, чтобы я вышла из себя. К тому же мне все помогают. Я даже готовкой теперь не занимаюсь.

– Это хорошо, – кивнул поэт. – Очень хорошо.

– Как ваше здоровье? Как глаза?

– Прекрасно. Я теперь пишу по вечерам. Глядишь, успею закончить книгу до смертного часа.

Он шутил, но Вандзит рассердилась:

– Не смейте так говорить! Нельзя потешаться над смертью!

Маати изобразил позу раскаяния, и девушка смягчилась. Она прижала к себе андата и одной рукой сотворила жест извинения.

– Не надо, – покачал головой Маати. – Ты права. Совершенно права.

Он заговорил о чем попроще – еде и погоде, порассуждал о тонкостях пленения, которое совершила Вандзит. От нее так и веяло счастливым умиротворением, словно от очага – теплом. Поэту даже уходить не хотелось. Он шагал по широким каменным коридорам, а сердце пело.

Маати так долго скрывался по темным углам, точно крыса, на долю ему выпало столько горечи и злобы, что он и позабыл уже, какое оно – счастье. Теперь, когда женская грамматика была завершена и в мире снова появился андат, старый поэт даже чувствовал себя лучше. Плечи расправились, на душе стало легко, суставы не болели, и прибавилось сил. Все эти годы он не замечал, какая тяжесть давит на плечи, а сейчас она исчезла, и Маати словно помолодел.

В одном из прежних классов на полу сидела скрестив ноги Эя. Развернутые свитки, открытые книги и рукописи окружали ее, как волны. Маати взглянул на страницы, покрытые рисунками. Руки без кожи, мышцы, суставы – казалось, все это изобразил самый дотошный на свете мясник. Западные письмена с их точками и завитушками напоминали сердитые детские каракули. Рядом стояли заметки, сделанные почерком Эи, – определения, способы и пределы насилия над плотью. То был Израненный. Андат у своих истоков. Маати видел написанное, не сходя с места, не надо было ни наклоняться, ни щурить глаза.

Эя изобразила позу, в которой соединились приглашение и досада. Маати подошел, сел на пол.

– Ты устала.

Она обвела рукой беспорядок и вздохнула.

– Пока ты не разрешил мне начать работу, я думала, все проще простого. Теперь вижу, как глупо было верить в успех.

Маати провел пальцем по странице. Бумага оказалась плотной, точно кожа.

– Да, пленение – опасный и трудный путь. Даже если в нем нет изъянов, кто-то из поэтов прошлого мог создать нечто подобное. Эти книги написаны мужчинами. Тебя обучали мужчины. Все поэты до Вандзит были мужчинами. Ты и сама, наверное, думаешь немного по-мужски.

Эя усмехнулась. Маати изобразил позу непонимания.

– В западном краю целительством занимались женщины, – сказала она. – Мужских книг тут и полдюжины не наберется. Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– Не важно, что у тебя между ног, порез – всегда порез, ожог останется ожогом, а синяк – синяком. Сломай кость, она хрустнет точно так же, как во времена Второй Империи. Знаний о глазах и свете, на основе которых создала пленение Вандзит, в те времена не было. У моей же работы новых источников нет.

В ее голосе послышалась досада. А может, и страх.

– Есть и другой выход, – сказал поэт.

Эя вскинула глаза, подалась к нему. Маати почесал руку.

– Мы пленили Ясного Взора, значит сможем вызвать и других андатов. С нами теперь нельзя не считаться. Напишем Оте-кво и потребуем бросить затею с гальтами. Он вынужден будет принять наши условия. И тогда занимайся пленением сколько хочешь. Если потребуется совет, пошлем за всеми учеными, которых сможем найти. Даже Семай приедет. Он не посмеет отказать императору.

Заговорить об этом Маати отважился впервые – раньше и думать себе запрещал. Пока Вандзит не пленила андата, мечты о победоносном возвращении ко двору – а главное, к императору – лишь терзали бы душу. Как желание увидеть сына, вернуть Лиат. Как тысяча сожалений о непоправимых ошибках.

Теперь он не просто может вернуться. Наверное, это даже необходимо. Нужно только послать гонца с письмом, объявить, что он, Маати, достиг своей цели и провозглашает себя новым даем-кво. У Оты не останется выбора, кроме как принять его с почестями. В ушах Маати уже звучали мольбы о прощении. Из уст самого императора слышать их было вдвойне приятно.

– Неплохо придумано, и все же – нет. Слишком опасно.

– Почему? – нахмурился поэт.

– Вандзит одна, и Ясный Взор не спасет ее от ловкого человека с острым ножом. А если она упустит андата, половина человечества захочет насадить наши головы на колья для пущей уверенности, что катастрофа не повторится. Лучше пленить еще нескольких, вот тогда мы хорошо себя защитим. Нет, медлить с Израненным нельзя.

– Но если ты исцелишь всех женщин, люди сразу поймут, что у нас есть андат, – заметил Маати. – Тут уж никакого послания не потребуется. А ведь ты сама сказала: это опасно.

– Что ж. Если я избавлю женщин от бесплодия, пусть гальты расправятся со мной. Мне будет уже все равно.

– Ты ведь не серьезно? – Поэт содрогнулся.

Эя с улыбкой пожала плечами:

– Нет, конечно. Однако если мне суждено погибнуть, сначала я хотела бы завершить мой труд.

Маати погладил ее по плечу. Он видел, почему Эе так трудно справиться. Чтобы извлечь мысль из небытия, заключить ее в определенную форму, нужно хорошо понимать, где кончается одно и начинается другое. Знать, чем похожи порезанный палец и обожженная ступня, в чем