Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

разница между острой палочкой татуировщика и шипом розы. Эя сумеет пленить Израненного, лишь когда найдет определения, которые сделают мысль простой, такой, чтобы разум смог легко ее удержать.

– Вспомни работу Вандзит, – продолжала Эя. – Твои глаза не обожжены, никто их не ранил, но видел ты намного хуже, чем в молодости. Следовательно, твое зрение как-то пострадало. Можно ли назвать ранами перемены, связанные с возрастом? Седые волосы? Лысину? Когда у женщины прекращается месячное кровотечение, значит ли это, что она заболела?

– Тебе нельзя применять понятие возраста. Во-первых, это лишнее, во-вторых, я просто уверен, поэты не раз пытались описать Возвращенную Молодость или что-то в таком роде.

– Но как мне все это выразить? Что отличает больную ногу старухи от ушибленного бедра девушки? Скорость, с которой причинен вред?

– Намерение.

Поэт стал водить пальцем по черным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя не сводит с него глаз.

– Вот. Поменяй «ки» на «тояки». Рана – следствие умысла или случайности. «Тояки» отражает и то и другое.

– И что от этого изменится?

– «Ки» также означает правильную работу, поведение, на которое не повлиял несчастный случай или сознательный выбор – нечто просто действует, как было задумано. Если ты удалишь это…

Он облизал губы, сомкнул пальцы, словно хотел поймать что-то в воздухе над страницей. Когда-то, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Маати помнил свой ответ смутно. Кажется, он сказал, что пленить андата – значит найти идеальное воплощение мысли, что мастера, или ткачи слов, создают произведения, очень похожие на стихи. Так оно и было.

А еще иногда слова пленения приобретали неожиданный смысл, выражали что-то не до конца понятное, неуловимое. Сердце вдруг сжала печаль.

– Все проходит, Эя-тя, – тихо сказал Маати. – Люди стареют и умирают, это естественно. Так устроен мир.

Он постучал пальцем по символу «ки».

– Вот здесь и выразишь это различие.

Она подумала немного, вытащила из рукава заостренную палочку, серебряную шкатулку для туши и с легким шорохом – тише, чем шепчет дождь, касаясь листьев, – добавила в пленение несколько символов.

– Значит, ты со мной согласна?

– Конечно. Это ведь и есть наша цель – восстановить природу вещей. Неплодная ничего не принесла в этот мир, только искалечила нас, лишила способности продолжать род. Я видела старость и смерть, знаю, что от них никуда не деться. Я не ищу способа дать людям вечную жизнь. Просто хочу вернуть все как было, чтобы за нами пришли новые поколения.

Поэт кивнул.

– Я очень по нему скучаю, – устало произнесла Эя. Говорила она об отце. – Он так постарел. Я до сих пор вижу его темноволосым, никак не привыкну, что он уже седой.

– Мы правы, мы делаем хорошее дело, – тихо сказал Маати.

– Я в этом не сомневаюсь. Он отвернулся от женщин Хайема, будто их страдания – пустяк. Раньше в постель укладывали силой только наложниц, а он хочет сделать это с целым народом, поставлять к нам женщин, как мешки с хлопком. Этот замысел мне противен, но отца мне все равно не хватает.

– Мне тоже.

– А еще ты его ненавидишь, – сказала она.

В таком разговоре недомолвкам было не место.

– Да, – признался Маати.

На ужин приготовили двух перепелов, которых поймала в силки Большая Ке. Мясо было нежное, сочное. Маати сидел во главе длинного стола, обгладывая тонкие косточки, а на другом конце расположилась Вандзит с андатом. Ирит и Маленькая Ке о чем-то болтали, правда лица у них были невеселые. Ашти Бег по обыкновению сыпала шуточками, но сегодня они получались какими-то мрачными. Эя тоже казалась подавленной. Может, просто думала о пленении? Время тянулось медленно и все же пролетело незаметно; поэт удивился, когда Ашти Бег начала собирать тарелки. Речь зашла о том, кому мыть посуду.

– Я, наверное, не смогу, – смущенно произнесла Вандзит. – Думала, сегодня не моя очередь.

– Тебя пропустили в прошлый раз, – ответила Ашти Бег. – Мы уже тебе прислуживать начали.

Она вроде бы пошутила, однако не без намека. Маленькая Ке опустила глаза, улыбка на ее губах застыла. Если бы Маати не задумался, он вовремя понял бы, что назревает ссора.

– Я все равно сегодня не могу.

Вандзит упрямо сидела на месте. Ребенок с любопытством поглядывал то на Ашти, то на поэта.

– Помню, моя мать управлялась по хозяйству даже с младенцем на руках, – заметила женщина. – Правда, она была очень ловкой.

– Я удерживаю андата. А это посложнее, чем тарелки мыть. При дворе у поэтов не было других обязанностей. Правда ведь, Маати-кво?

– Самый ничтожный утхайемец не знает, что такое работа, – вставила Ашти, прежде чем Маати успел ответить. – На то они и придворные. Все дело в том, что некоторые ставят себя выше других.

В комнате повисла предгрозовая тишина. Маати поднялся, не зная, что сказать. Спасла его Ирит.

– Нашли из-за чего спорить. Я сама с удовольствием все сделаю. Нет, сиди, Вандзит-тя. Если мыть посуду не хочется, не надо себя заставлять.

Последние слова прозвучали почти как вопрос. Маати кивнул, будто решил для себя что-то, и вышел. Вандзит молча последовала за ним, потом свернула в боковой коридор, ведущий на огороды. Остальные о чем-то заговорили, собирая со стола косточки злополучных пичуг.

Позже все, как обычно, собрались, чтобы провести урок. Сидели кружком, обсуждая тонкости пленения андатов, словно никакой ссоры не было. Вандзит и Ашти Бег общались вежливо, по-дружески. Эя объясняла Ирит и Маленькой Ке разницу между несчастным случаем, намерением и следствием замысла. Маати подумал, что она и сама на этом учится. В мягком, теплом свете ламп они могли беседовать о чем угодно. Под конец даже хохотали от души.

Вечер на первый взгляд получился милым, и все же на душе у Маати было неспокойно. По пути в свою комнату он все думал, в чем же причина. Это как-то связано с Эей и Отой-кво, Вандзит и Ясным Взором. С гальтами и его собственной мыслью о природе старения и времени, хотя ничего нового он тут не открыл.

Маати зажег ночную свечу, взял свою книгу и стал читать. С тех пор как Вандзит исцелила его глаза, у него даже почерк стал другим. Раньше это были… не каракули, нет. Однако им не хватало изящества, четкости. Те строки писал старик, а сейчас что-то изменилось. Маати взял перо, коснулся острым кончиком бруска туши, но в голову ничего не приходило.

Он закрыл книгу. Где-то далеко, на юге, Ота пирует с людьми, уничтожившими Хайем. Император спит на шелковых простынях, пьет вино из кубков чеканного золота, а тем временем здесь, в пустошах, его родная дочь готовится