Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Это безумие, подумал Ота. Она же убийца, у нее нет совести! Какой бы сейчас ни казалась эта женщина, она прикончила братьев и отца, которого любила. Да у нее глаза бойцовой собаки и сердце мясника!

– Ты согласна? – спросил он.

Идаан ответила не сразу. Ветер плеснул рукавом ее халата, взметнул седую прядь, словно флаг боевого корабля. У императора заныли костяшки пальцев, и он заставил себя разжать кулаки.

– Однажды Маати охотился на меня. – Ее голос был тих, почти как ветер. – Пришло время отплатить ему тем же.

Ота закрыл глаза. А что, если все это пустые страхи? Может, Эя тут ни при чем. Вдруг она правда работает с каким-нибудь лекарем из предместья, надеясь искупить своим нелегким трудом вину отца. Его вину. Ота поднял голову и увидел, что сестра наблюдает за ним из-под полуприкрытых век.

– Утром тебя будут ждать повозка и кучер, – сказал он. – Можешь взять сколько угодно лошадей и припасов. Я уже подписал все бумаги.

– Сколько угодно лошадей и припасов? – переспросила Идаан. – Да уж, ты прав. Быть императором – истинный ад.

Он промолчал. Женщина доела рыбу и рис. Облака у нее за спиной потемнели. Никто не вспомнил о свечах или факелах, и теперь брата и сестру освещала только холодная голубоватая луна да тлеющие угли жаровни. Идаан приняла позу согласия.

– Ты не просишь награды? – удивился император.

– Я рада уже тому, что ты решил действовать. Думала, так и будешь откладывать, пока не станет поздно. Один вопрос. Если она в этом замешана, что мне делать?

Идаан хотела знать, нужно ли убить Эю, Маати и девочек-поэтов.

Делай что должен.

– Ничего не предпринимай, – сказал Ота, теряя остатки мужества. – Ничего. Найми в Патае лучшего посыльного и отправь мне весточку. Я научу тебя тайнописи.

– Уверен? На разъезды уйдет немало времени. А потом еще придется ждать тебя.

– Если найдешь ее, напиши. Не смей ее трогать.

Идаан усмехнулась, но чему – он так и не понял. В груди закипала ярость, вот только ужас был сильнее.

– Как прикажете, высочайший, – сказала Идаан. – Я уеду с первым светом.

– Спасибо.

Женщина встала. Он слышал, что она задержалась ненадолго возле арки, потом ушла. В небе мерцали звезды, словно кто-то рассыпал по черному камню алмазы. Ота посидел в тишине, взял себя в руки и направился вниз. В покоях слуги оставили чашу с засахаренными фруктами, но он и смотреть на нее не мог.

Было тепло, в очаге потрескивали поленья, вверх плыли завитки соснового дыма. В летних городах боятся малейшего холода. К югу от Удуна живут одни чахлые неженки! Северянин Ота распахнул окно, впуская ночную свежесть. Он не заметил, как пришел Данат.

– Доброй ночи, отец.

Ота повернулся. Юноша стоял в дверях, что вели во внутренние покои. На нем был тот же халат, что и днем, только измятый. Глаза припухли.

– Данат-кя, что случилось?

– Я сделал, как ты говорил. Привел Шийю в беседку с розами. Мы были одни. Я… поговорил с ней. Сказал, что между нами все кончено.

– Понятно.

Император сел на диван возле очага. Данат подошел, в глазах у него блестели слезы.

– Это я виноват, папа-кя. В каком-то другом мире я мог бы… Я не подумал о ее чувствах. Обидел ее.

«Неужели я был таким же?» – спросил себя император, но поскорее отогнал эту мысль. Жестоко так думать, пусть даже вопрос вполне справедлив. Ота протянул руку, и сын – его высокий, плечистый сын – сел рядом и прижался к нему как ребенок.

Данат шмыгнул носом.

– Я просто… Знаю, вы с госпожой Дасин рассчитывали на меня…

Ота сделал знак, чтобы он помолчал.

– Ты лег в постель с девушкой, которая того хотела. Не оправдал ее надежд, огорчил. Верно?

Данат кивнул.

– Это все пустяки. Люди поступают и хуже.

Ота вспомнил тьму в глазах Идаан. И эту женщину он отправил по следам своей девочки, своей родной дочери! В сердце шевельнулось отвращение к самому себе. Он погладил Даната по волосам.

– Намного хуже.

14

Маати недовольно взглянул на листы. Захотелось бросить их в жаровню, что потрескивала углями у него на столе. Эя, сидевшая напротив, тоже хмурилась.

– Ты права, мы ходим по кругу.

– Что с тобой? – спросила она, хотя прекрасно все понимала.

С тех пор, как Вандзит пленила андата, работать стало невозможно. Все ученицы, если не считать Эю, постоянно отвлекались. Стоило Ясному Взору захныкать, как они тут же бросались к младенцу, прервав беседу. Словно зачарованные, целое утро могли наблюдать, как он ползает. Быть может, Маати переоценивал его способности, но поэту постоянно казалось, что андат прекрасно знает, какое действие производит его беззубая улыбка. И особенно старается вызвать восхищение Ашти Бег.

Сама Вандзит почти ни с кем не общалась. Целыми днями она сидела с ребенком, кормила его грудью, глядя на воду или в пространство перед собой. Поэту было жаль ее. Девушка показала ему невероятные чудеса, которые открыла благодаря новому дару, и Маати радовался им не меньше, чем она сама. Однако все эти восторги означали, что она не работает вместе с другими над пленением Израненного.

– У нас есть один выход, – сказала Эя. – Можем проводить уроки по утрам, после завтрака, а не тогда, когда за плечами целый день. Будем начинать со свежими силами.

Маати кивнул – больше для того, чтобы показать, что слышал ее. Он снова пробежал пальцем по строчкам пленения, стуча ногтем всякий раз, когда замечал что-то не то. По опыту знал, как можно все испортить. В первые годы учебы, когда Маати был еще юным поэтом, дай-кво рассказывал, что из-за слишком усердной работы мысли теряют ясность. Верный способ свести все усилия на нет – создать нечто вполне достойное и не остановиться вовремя. С каждым дополнением сохранить структуру все труднее, под конец она становится слишком громоздкой и рушится.

Пожалуй, Маати с Эей зашли слишком далеко, исправили много такого, что казалось ошибкой, а на самом деле было просто разницей в подходах.

Эя сделала жест вызова. Маати посмотрел ей в лицо, наверное, в первый раз с тех пор, как она пришла в его комнату.

– По-твоему, я не права? Так и скажи. Я слышала вещи похуже.

Маати не сразу вспомнил, что она предлагала.

– Неплохая идея. Но главная беда – не усталость. Мы преспокойно создали пленение Взора, собираясь по вечерам. А тут, – он помахал стопкой листов, – кое-что другое. Полумеры не