Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Думаете, он сможет себя заставить?

– Я делаю это каждый день. Вот уже почти тридцать лет.

– Не слышал ничего романтичнее и печальнее. – Помолчав, Ота добавил: – Ана-тя оказала мне огромную услугу. Очень жаль, что Данат поступил так опрометчиво.

Иссандра помахала рукой:

– Вряд ли моя дочь оскорбилась. Наверняка она сразу подумала, что Данат с этой Радаани не вылезают из постели. Я помню, какими были мы в их возрасте. Страсти, трагедии! Словно мы первые открыли, что такое любовь, утехи или предательство. – Ее голос потеплел.

Ота вспомнил девушку по имени Лиат с гладкой и смуглой кожей, ночь, когда его единственный друг признался, что любит ее, а она – его. Тем другом был Маати. Они расстались и встретились лишь через много лет. Ота убил человека и тем отчасти спас их, Лиат и Маати, а они подарили ему свободу.

Страсти, трагедии, подумал он с улыбкой. Но к ней, как всегда, примешалась грусть.

– И все-таки жаль, – заметила Иссандра. – Кстати говоря, Шийя Радаани – красивая девушка, а тщеславие – могучая сила, какой бы искушенной вы ни считали мою дочь.

– Будем надеяться на лучшее, – сказал Ота. – Может, Шийя-тя спокойно примет извинения Даната и продолжит просто играть свою роль.

По глазам Иссандры видно было, что она об этом думает, но женщина лишь кивнула.

– Это будет очень мило с ее стороны.

В тот вечер он ужинал один, хотя во дворцах нашлось бы немало утхайемцев и знатных гальтов, которые почли бы за честь разделить с ним трапезу. Беседка стояла на вершине высокой башни, в воздухе пахло лавандой и морем. Ота сидел на подушке за низким столиком и смотрел, как садящееся солнце разливает красное золото по широкому холсту облаков и неба. Здесь не пели рабыни, только ветерок приносил из города мягкий перестук, похожий на звучание деревянных колокольчиков. Рядом стояла теплая жаровня. Вечер был прекрасен и полон грусти.

Ота давно знал, что дочь на него обижена. Он велел знатным семьям женить сыновей. Невесты приезжали с Бакты, из Эймона и Эдденси. Девушки низкого происхождения требовали огромных денег. В сундуках утхайемцев поубавилось золота, однако на свет появились дети. По две-три дюжины в каждом городе. Этого было мало. И тогда он придумал объединиться с Гальтом, сделать бывших врагов одним народом. Да, одно поколение хайятских женщин осталось не у дел. И поколение гальтских мужчин, если уж на то пошло. Конечно, им горько, их позабыли, отодвинули в сторону. Но разве это большая плата за будущее?

Дом утех «Империя», вот как Эя назвала его план, когда они говорили в последний раз. А ее отец – венценосный сводник, заявила она и сплюнула.

Воспоминание жалило его.

Внизу, к югу от башни, кружились чайки. Рис с лимонным соком и речная форель согревали язык и пальцы. Когда никто не видел, Ота по-прежнему ел как рабочий.

Может, он не прав? Может, выбрал неверный подход, когда начал искать женщин, способных принести потомство? Или не подумал, как лучше сказать об этом дочери? Ота не прислушался к ее доводам, вспылил. Она считала, что женщины, изувеченные Неплодной, ему мешают, потому он от них и отвернулся. Но ведь Эя одна из них! Ее страдания он чувствует как свои. Нет, намного сильнее!

Наверное, после того разговора дочь и возненавидела его. Она всегда была рядом с Маати. В детстве постоянно торчала в библиотеке, где жил поэт. Знала Найита, которого Маати звал сыном. Пока Ота, хай Мати, сражался за благо своего города, Маати Ваупатай стал для его дочери другом и дядей. С чего бы ей не поддерживать его сейчас?

Чайки сели, и в небе стало пусто. Флот давно скрылся за горизонтом. Вот бы иметь волшебное зеркало, чтобы следить за кораблями! Путь до Чабури-Тана не так уж долог, они встретятся с пиратами скоро, а ведь те могут и выйти навстречу. Лучше бы Синдзя остался в Сарайкете.

Яркие краски заката побледнели, близилась ночь.

Жаль, старого друга уже не вернуть. Император не очень-то удивился, поймав себя на мысли, что имеет в виду не только Синдзю – Маати тоже.

В темном проеме арки возник слуга. Ота наперед знал, что он скажет: Идаан Мати явилась по зову императора и ждет. Он приказал проводить ее в беседку и подать еще одно блюдо.

Делай что должен.

Ота услышал мягкие шаги сестры, но головы не повернул. Сердце сжалось в комок, запах рыбы вдруг показался противным. Идаан прошла мимо, остановилась у края, глядя с высоты вниз. На ней был темный халат, полы развевал ветер, словно она вот-вот упадет или полетит. Женщина обернулась, лицо у нее было спокойное.

– Красивый вид, но с Мати никогда не сравнится. Не скучаешь по башням?

– Нет, – сказал император. – Совсем не скучаю. Зимой там слишком холодно, летом жарко, а платформы, на которых туда поднимают вещи, надо менять каждые пять лет. Эти башни – просто воплощение пустого бахвальства.

Идаан села на подушку напротив него. Угасающий свет западных облаков очертил ее темную фигуру.

– Ты прав. И все-таки я часто про них вспоминаю.

Она взглянула на тарелки, взяла щепоть риса и рыбы. Ота улыбнулся. Идаан пожевала, одобрительно качая головой, потом изобразила позу, которой начинают переговоры.

– Да, – сказал император. – Я хотел попросить тебя кое о чем.

Идаан кивнула, но промолчала. Ота прищурился, глядя в бескрайнее небо над Сарайкетом.

– Сколько же у меня забот, – вздохнул он. – Поручил все, что мог, Синдзе, Данату, Радаани, и все равно дел слишком много.

– Много для чего?

А ведь она уже знает, подумал Ота, куда идет разговор.

– Чтобы уйти на покой. Император – все равно что самый почитаемый в мире раб. Я могу поступить как угодно, только мне нельзя. Волен поехать куда хочу, только не должен.

– Ужас какой.

– Не смейся. Я не говорю, что таскать ящики в порту лучше, но разве плоха жизнь старшего распорядителя посыльных? Набил серебром дюжину-другую сундуков, и посиживай себе в любимой чайной.

– И никаких встреч вроде нашей.

– Да. Клянусь богами, да.

Идаан взяла еще риса, не спеша прожевала, посматривая на императора темными глазами. Что сестра прочла по его лицу, он не знал.

Она глотнула воды и сказала, вздохнув:

– Я должна найти твою дочь.

– Ты знаешь, как выглядит Маати. Ты жила в предместьях, умеешь скрываться. Ты изучила поэтов лучше, чем кто бы то ни было.

– А еще ясно вижу цель, – заметила она будто невзначай. – Кому-то другому пришлось бы рассказывать, что да как. А кого ты можешь посвятить в свою тайну? Кроме меня, подошел