Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– И что было дальше?

– Она хотела его забрать. – Вандзит уже не оправдывалась, в голосе звенела ярость. – Она сказала, что присмотрит за ним не хуже других и с удовольствием вернет мне после уборки.

Маати закрыл глаза.

– Она дотронулась до него! – воскликнула девушка с таким негодованием, словно андата отнимали у нее силой.

А может, так оно и было.

– И что ты сделала? – спросил Маати, хотя уже знал ответ.

– То, о чем вы мне рассказали.

– И что же я рассказал?

Ясный Взор загулькал, махнул пухлыми ручонками возле ушей Вандзит – изображать страх и горе ему надоело.

– Вы говорили, нельзя пленить андата, который делает все таким, каким оно должно быть, потому что андаты по природе свободны. Вместо этого нужно создать Израненного, применить его силу наоборот и вылечить женщин. Вот мы и применили наоборот свою силу.

Ребенок довольно агукнул. Возможно, это была только игра воображения, но Маати почудилось, что андат гордится собой. Ясный Взор. Иначе – Слепой.

В груди разлился жар, поэт стиснул губы и покачал головой – его распирал не столько гнев, сколько досада.

– Он водит тебя за нос. Я же говорил! Андат хочет вернуть свободу. Каким бы он ни был, он всегда старается ускользнуть. Он много дней ластился к Ашти Бег и всем остальным именно для того, чтобы вас поссорить. Ты должна знать себя лучше, чем он. Смотри на вещи как взрослая женщина, а не как обиженная девочка.

– Но она…

Маати приложил два пальца к ее губам. Андат затих, глядя на него с ненавистью.

– Такой силы, как у тебя, нет ни у кого в мире, – сказал поэт. Хотел помягче, а вышло очень сурово. – Ты в ответе за эту силу. В ответе! Я пытался тебе объяснить, а теперь вижу, что не сумел. Поэты – не простые мужчины… или женщины. Мы не моряки, не плотники, не воины. Пленить андата – все равно что завладеть маленьким божком. Это большая ответственность. Понимаешь?

– Да, Маати-кво, – шепнула она.

– Как-то не верится. Особенно после того, что ты натворила.

Она заплакала. Маати уже хотел сказать еще что-то хлесткое, но вдруг осекся. На вздох он снова стал мальчиком. Вспомнил тонкие одежды, зимний холод, слезы на щеках. В этом самом коридоре его дразнили старшие ученики, бил Тахи-кво, злой лысый Тахи, который потом стал даем-кво. Почему наставники были так жестоки? Чувствовали они такую же злость и страх, как он сейчас, или просто исполняли свой долг?

– Верни ей зрение, – сказал поэт. – Сделай все как было и никогда, никогда не применяй эту силу, чтобы кому-то мстить.

– Хорошо, Маати-кво.

– И помой посуду, когда придет твоя очередь.

Вандзит приняла позу обещания и благодарности. Она ушла, тихо всхлипывая, и Маати стало стыдно. Если бы они жили в городе, он отправился бы сейчас в баню или на площадь, послушал, как поют на углах нищие, купил что-нибудь перекусить у торговца с тележкой. Чаще всего он искал утешения в вине или музыке, реже – в азартной игре, и никогда в любовных утехах. Здесь идти было некуда. Разве что на огород или холмы, что к западу от школы. Он покинул каменные чертоги, полные воспоминаний.

Маати сидел на пустынном склоне, глядя, как солнце совершает свой путь по небу, и думал о тысяче вещей сразу. Он был с Вандзит слишком суров или недостаточно строг? В пленении Израненного давно пора поставить точку, или они упустили что-то из виду? Работа безнадежно испорчена или вот-вот станет лучше? Виновата ли Ашти? А может, она права? А может, все сразу? Маати закрыл глаза, и от солнца под веками все окрасилось алым.

Мало-помалу он успокоился. Мимо скользнула ящерка с голубым хвостом. А ведь мальчишкой он ловил ящериц. Надо же, совсем об этом забыл!

Поэты ничем не отличаются от других людей, и считать иначе – большое заблуждение. Оно-то и сделало школу такой, какой та была, и искалечило столько судеб, в том числе и судьбу Маати. Конечно, Вандзит может ревновать или возгордиться. Конечно, ей не хватает мудрости, как и любой другой девушке. Андаты не меняют характер своих поэтов, лишь дают им новую силу.

Он должен был им рассказать. Потратить вечер-другой на беседу о том, что такое власть и какая ответственность лежит на том, кто ей обладает. Маати это и в голову не пришло. Теперь он понимал почему. Думая о женщине, которая повелевает андатом, он всегда представлял себе Эю.

Маати вернулся в школу. Прохладный ветерок шумел в кустарниках и кронах деревьев. На кухне никого не было, но все вокруг сияло чистотой. Разбитую каменную доску заменили деревянной, больше о ссоре ничто не напоминало. Своих учениц поэт нашел во дворе, они работали под началом Эи: сгребали в яму опавшие листья и меняли плиты, расколотые морозами и корнями деревьев. Вандзит и Большая Ке вынимали плоские камни из лунок. Ясный Взор сидел на коленях Ирит, жмурясь и открыв ротик. Ашти Бег, уже зрячая, и Маленькая Ке стояли перед кучей желтых листьев.

– Маати-кво! – Эя сложила руки в жесте приветствия.

Он ответил тем же. Остальные встретили поэта улыбками или простыми позами. Вандзит быстро отвела глаза, точно боялась увидеть, что он еще сердится.

Маати подошел к валуну, присел на него, переводя дыхание. Ирит приблизилась и вручила ему ребенка. Тот поерзал, вздохнул и зарылся лицом в халат. Андатам не нужно дышать. Старый поэт знал это давно, еще с тех пор, как полвека назад встретил Бессемянного. Ясный Взор посапывал только для вида, однако Маати радовался и этому. Кому приятно держать на руках существо, похожее на ребенка, но застывшее, словно мертвец?

Ирит болтала с нарочито беззаботным видом, а так никто и не догадался бы, что совсем недавно у них чуть не дошло до кровопролития. Вандзит и Ашти Бег сторонились друг друга, но в остальном все было по-прежнему.

Большая и Маленькая Ке отправились готовить ужин. Эя подожгла факелом листья, пламя поднялось, танцуя. Светлый дым наполнил пространство запахом осени, улетая к небесам, а они смотрели – Эя и Вандзит, Ашти Бег и Ирит, Маати и Ясный Взор, которого иначе называли Слепым. Андата огонь словно заворожил. Старый поэт вытянул руку и почувствовал, как ее нежно гладит тепло.

Они поужинали жареной курицей, выпили разбавленного вина. Вандзит понемногу оттаяла и начала улыбаться. Когда последняя пиала опустела и на тарелку легла последняя темная от крови косточка, девушка встала первой и собрала посуду. У поэта словно гора с плеч свалилась. Не важно, что было причиной ссоры: спесь Вандзит или зависть