Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Вандзит расправила плечи, но тут же выдохнула и рассмеялась. Она с улыбкой изобразила позу раскаяния. Ирит ласково тронула ее за плечо:

– Я очень тобой горжусь. И очень за тебя рада.

– Как и все мы, – добавила Ашти Бег.

Маати улыбнулся, но где-то в сердце по-прежнему сидела тревога – что-то здесь не так. Они пошли на кухню, откуда тянулся запах соленой жирной свинины и тяжелый земляной аромат вареной чечевицы. По дороге поэт все припоминал, что сказала каждая девушка и каким голосом, как держалась при этом. Маленькая Ке дала задания всем, кроме учителя. Он постоял, послушал, как они болтают под перестук ножей, и вышел озадаченный.

Поэт еще не забыл, что такое ревность. Он тоже страдал от нее в этих самых покоях и залах. Какой-нибудь мальчишка всегда пользовался расположением наставников, остальные мечтали занять его место. Гуляя по пустым огородам, Маати думал, не испытывают ли его ученицы чего-то подобного? Несомненно, Вандзит особенная. Все их усилия сводятся к ее работе. Неужели Ирит и Ашти Бег встряли в разговор, чтобы завладеть вниманием учителя или, на худой конец, отвлечь его от девушки?

А что же тогда творится в ее душе?

Ведь Эя права. Они рассчитывают на Вандзит, но их главная цель – не она и не Ясный Взор. Девушка это знает. Наверняка ей тяжело понимать, что она идет первой лишь для того, чтобы осветить кому-то дорогу. Надо бы с ней побеседовать. Он должен как-то ее подбодрить.

Они поужинали, поэт собрал остатки чечевичной похлебки последним кусочком сухаря и подсел к Вандзит. Он и не предполагал, как повернется беседа.

– Не думай, что работа Эи-тя важнее твоей, – сказал Маати с позой отеческого наставления. – Твой путь намного опаснее. Именно ты станешь первым поэтом новой эпохи. Просто Эя-тя очень нам помогает благодаря своему положению при дворе. Когда поддержка нам больше не понадобится, ты увидишь…

Вандзит его поцеловала. Маати отпрянул. Девушка улыбалась – широко, искренне и, как ни странно, с жалостью. Она изобразила позу отрицания.

– Ох, Маати-кво! Думаете, я переживаю, что Эя важнее меня?

– Я не… Я не то хотел сказать.

– Позвольте, я объясню. Да, Эя-тя важнее меня. Я иду впереди, потому что я дозорный. И только. Если у меня получится, вы разрешите пленить андата ей. И тогда перед нами откроются все пути. Больше мне ничего не нужно.

Маати провел рукой по волосам, перебирая в уме заготовленные ответы. Ни один не подходил. Девушка, видимо, понимала, отчего он молчит. Она продолжила тихо и спокойно:

– Мы с вами пришли сюда по разным причинам. Вас прислал отец в надежде, что вы прославите его имя. Он хотел, чтобы вы стали избранным, учеником дая-кво, поэтом. А у меня все по-другому. Поэтом я быть не хочу. Вы об этом не подумали?

Маати изобразил жест раскаяния с оттенком вопроса. Вандзит ответила позой, которой благодарят старшего.

– Я все время вижу те сны. Почти каждую ночь. Ребенок шевелится во мне. Я чувствую, как бьется его сердце.

– Прости.

– Нет, Маати-кво, больше мне ничего не нужно. Теперь я даже тоски не чувствую, проснувшись. Тяжело было, когда я думала, что это не сбудется. А теперь встаю с постели и весь день хожу счастливая. Он все ближе. Он скоро придет. Что такое роль поэта по сравнению с этим?

Найит, подумал Маати.

Он не хотел плакать, слезы сами навернулись на глаза. В груди заныло, он даже решил поначалу, что это не грусть, а больное сердце. Девушка с тревогой взяла Маати за руку, и он заставил себя улыбнуться:

– Ты права. Совершенно права. Идем. Посуду вымыли, пора начинать работу.

Маати направился в зал, где проводили уроки. На сердце было тяжко – он вспомнил своего погибшего мальчика, и легко – сомнения развеялись. Вандзит понимает, что важнее всего для них андат Израненный; она покорно приняла свою второстепенную роль. Смог бы Маати в ее возрасте и на ее месте проявить такую силу духа? Вряд ли.

В тот вечер лекция была совсем короткой, а беседа после нее – живой, остроумной и полной глубокого смысла. С этого дня Маати больше не занимался теорией, а все уроки посвящал обсуждениям. Пленение Ясного Взора разобрали по буковкам и сложили опять. С каждым разом оно обретало силу, образы и значения все лучше подходили друг другу, описания становились точнее.

Остановиться было непросто, но ведь последний шаг должна была сделать именно Вандзит. Они могли бы сколько угодно помогать ей советами, однако Маати выделил две полные недели, чтобы девушка поработала над пленением одна.

Утром, когда возвратилась Эя, небо заволокли низкие тучи. Их принес ледяной северный ветер. Маати знал, это ненадолго. Пройдут еще недели жары и солнечных дней, прежде чем наступят холода. И все же он никак не мог избавиться от чувства, что перемена погоды – какой-то знак. Хороший знак, успокаивал себя поэт. В сером пологе туч он старался видеть превращение, круговорот сезонов, порядок в мире, а не предвестье бесплодной, мертвой зимы.

– Вести очень странные, – сказала Эя, пока они выгружали ящики солонины, муку, горшки со специями и сыр. – Гальты заполонили Сарайкет, словно это их дом родной, но что-то у них не заладилось. То ли мой брат решил, что невеста дурна лицом, то ли у нее на церемонии случился припадок. Пока никто ничего не знает толком. В следующий раз я выясню все получше.

– Что Оте во вред, то нам на пользу, – сказал Маати. – Не важно, как оно там было на самом деле, все равно хорошо.

– Я тоже так думаю, – отозвалась Эя, однако голос у нее был невеселый.

Поэт сложил руки в жесте вопроса, но она не ответила.

– А у вас как дела?

– Хорошо. Очень хорошо. Вандзит готова.

Эя остановилась, вытерла рукавом лоб. Она словно постарела за эти дни. Сколько же ей зим? Тридцать? Тридцать одна? Глаза у нее мудрее, чем у тридцатилетней.

– Когда?

– Мы только тебя и ждали, – сказал он и добавил с наигранной беспечностью: – Ты привезла вино и еду для пира. Вот мы и совершим завтра нечто такое, что можно будет отпраздновать.

Или оплакать, подумал он, но промолчал.

9

– Богами тебя заклинаю, не говори Баласару! – предупредил Синдзя. – Он не должен ничего знать.

– Почему? – спросила Идаан, которая устроилась на его постели. – Что он сделает?

– Не знаю. Что-то страшное. Расправится со всеми одним ударом.

– Замолчите! – не