"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

терпеть не мог откровенного лизоблюдства и пустого очковтирательства, подобные широкие жесты и грандиозные проекты работали безотказно. Император любил зримую, тяжелую мощь. А еще в высшем свете все прекрасно знали: государь-миротворец страсть как любит утирать нос чванливым европейцам. Оставалось только понять: действительно ли это реализуемый инженерный проект, или же банальная авантюра местных дельцов по выкачиванию казенных субсидий.

— Хорошо. Поставь визит в расписание на послезавтра, — Булыгин сделал вид, что нехотя отмахивается от этой идеи. — Если ничего более срочного не предвидится, я прибуду. И пусть они там из кожи вон вылезут, но убедят меня, что эта затея нужна мне и нужна Империи.

На самом деле на душе у губернатора скребли кошки. Ему было невыносимо обидно. Казалось, что он бесславно пошел на попятную, не выдержав этой изматывающей «холодной войны» с зарвавшимся Мальцевым. Но тут его осенило.

— Постой! — Булыгин властно вскинул палец. — Передай-ка ты этому Мальцеву вот что. Пусть он сперва явится ко мне сюда, в кабинет. Лично. Пусть официально пригласит и на пальцах объяснит, что именно я там должен увидеть. А уж после его доклада мы и решим: ехать на этот завод или нет. Вот прямо так нынче же ему и передай!

Секретарь понятливо поклонился и бесшумно выскользнул за дверь выполнять поручение. Оставшись один, Булыгин с облегчением откинулся на высокую спинку кресла. Напряжение немного спало, и он благодушно подумал, что неплохо бы сейчас приказать подать горячего чаю с какой-нибудь свежей калужской сдобой.

Но не прошло и минуты, как тяжелая двустворчатая дверь с грохотом распахнулась. В кабинет, забыв о всякой субординации, буквально ввалился ушедший секретарь.

— Ты что, ополоумел⁈ — рявкнул обычно сдержанный губернатор, резко привстав от неожиданности.

— Буримова арестовали! — выпалил секретарь, тяжело дыша, будто на предельной скорости пробежал версту по пересеченной местности. Идеальный пробор растрепался. — Некий жандармский офицер Жаров! Заявился к нему и взял под арест! Обвиняют в насилии, убийствах и чуть ли не во всех смертных грехах! Настоящая перестрелка вышла у его дома… Один околоточный тяжело ранен!

— Только этого мне еще не хватало!! — в ярости выкрикнул Булыгин, со всей силы ударив кулаком по столешнице.

Удар был такой силы, что тяжелая серебряная рамка с фотографией его супруги жалобно звякнула, слетела со стола на паркет и разбилась. Сухой звон разлетевшегося стекла лишь подлил масла в огонь, вызвав еще большее, неконтролируемое раздражение у хозяина губернии.

Глава 14

Калуга.

2 июня 1887 года.

Игнат не мог сойти с места. Он, словно завороженный, смотрел на то, как занимается огнем богатый дом Буримова. Жар уже начинал бить в лицо. Нужно уходить, а он не мог. Смотрел, как завороженный.

Множество эмоций переполняли парня, причём Игнат с каким-то мстительным стыдом ловил себя на мысли, что главная из них — это горечь. Горечь от того, что в этом особняке так и не получилось как следует пограбить. Ну, или, если называть вещи своими именами — взять справедливую плату за те бесчинства и кровь, что творил фабрикант Буримов.

— Дмитрий, уходить надо! — хрипло крикнул Игнату один из товарищей, дернув за рукав тужурки.

На таком рисковом деле использовать собственные имена было, конечно же, верхом безумства. Но еще большей глупостью было стоять и разинув рот наблюдать за тем, как весело гудит пламя, особенно когда из дверей уже выскочили очумевшие от дыма охранники Буримова. В отблесках разгорающегося пожара зловеще блеснула вороненая сталь револьверов в их руках.

Игнат очнулся. Со всех ног, стартанув как тренированный бегун, он рванул в спасительную темноту переулка, в сторону заброшенных складов — туда, где должны были встретиться участники этой ночной акции.

Дело, которое будоражило его сознание, заставляло надеяться, верить, боятся, было сделано. И он бежал, задыхаясь от адреналина, но почему-то долгожданного успокоения не приходило. Камень с души не падал. Тот убитый буримовскими приказчиками парнишка всё равно словно бы стоял перед глазами, и его бледная тень укоризненно качала головой. Мол, всё, что они делают сейчас со спичками и керосином — неправильно.

На пожарной каланче истошно зазвенел набатный колокол, к пылающему дому начали сбегаться околоточные и зеваки. А мальчишки, растворившись в ночном городе, безмолвно брели каждый к себе домой. Ими владел странный, липкий стыд. Они уже понимали, что никого не убили, что спалили всего лишь дом, бездушное имущество. Но человеку, не привыкшему к уголовщине, сложно решиться на преступление, даже если оно кажется актом высшей справедливости.

И только молились, чтобы было без жертв. Мало ли, и наблюдатели в чем-то ошиблись, утверждая, что в доме только охрана и прислуга и есть. И пожар начинался в том крыле дома, что был подальше от заселенных комнат.

* * *

Калуга.

5 июня 1887 года.

Удивительно, но прошло три дня, и никаких карательных действий в мою сторону не последовало. Да, время здесь текло иначе. Люди в этой эпохе были еще не такие суетные, как в том безумном будущем, которое оставил я. Но между тем, даже немного пораскинув мозгами и послушав уличные толки, можно было прийти к определенному выводу, откуда растут ноги у этого затишья. И Жаров знал и мои показания там были. А то, что Немого уже могут со мной ассоциировать — факт. Нас многие видели вместе. Специально. Теперь он моя защита. Одна из.

Буримов был арестован сразу после пожара. Потом, благодаря взяткам, остаткам своего могущества, отпущен. Но после, как я догадался, после прямого вмешательства губернатора, жандармы арестовали его вновь, когда тот даже не успел доехать на извозчике до своих пепелищ.

Общественная молва кипела, уездная Калуга бурлила как раскочегаренный самовар. Вскоре по железной дороге дошли и свежие московские газеты. А вот там уже стараниями репортеров чуть ли не в подробностях были описаны те дикие бесчинства, что творились в нашем городе. В купе со скромной газетной местной статьей, да слухами, которые множились в неизбалованной скандалами Калуге, образ злодея рисовался красочный.

А пока… я наслаждался прекрасными минутами своей второй молодости, окунаясь в нее с головой.

— Кто ты, Прохор? — тихо, но очень серьезно спросила меня Элеонора.

Мы лежали в обнимку на колком, пахнущем пылью и луговыми травами сене, под крышей старого сарая возле ее дома. Ее отец, Рудольф Карлович Циммерман — мой бывший непосредственный начальник, но всё еще весьма весомое лицо на заводе — находился в это время в главном доме. И это еще больше будоражило нутро.

Немец пил вечерний чай и был, скорее всего, совершенно безмятежен.