Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Слова не имели силы, никогда не имели силы. Самое важное случалось там, где не было места словам, где они не искажали образов и смыслов. Да, самым важным было то, что невозможно выразить словами, – и всем этим, невыразимым, я потянулась туда, где не было одиночества…

И почувствовала его – Эрика, почувствовала его страх, и сомнения, и гнев – будто он стоял рядом со мной и связь между нами была открыта, ощутима как никогда.

«Эрик».

Я попыталась коснуться его – но сознание уплыло в сторону, туда, где не было ни его, ни кого-то другого – где была только она, только Стужа… Мир подпрыгнул, выскользнул у меня из-под ног, и я вдруг обнаружила, что лежу на спине и у меня над головой плывут облака – медленные, долгие облака на вечернем темнеющем небе.

– Хальсон? Хальсон, ты в порядке?

Лицо Анны, непривычно встревоженное, закрыло от меня облака.

– Сорта. Что случилось?

И стало темно.

Омилия. Письмо

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Вряд ли можно было вообразить что-то более невыносимое, чем религиозное собрание, возглавляемое служителем Харстедом, – но Омилия вынесла всё. Она вообще на многое была готова ради того, чтобы её оставили в покое; может, где-то здесь и таилась логическая ошибка?

По крайней мере, верховный служитель выглядел довольным. Видимо, её отсутствующий взгляд сгодился за благоговейный, а сбивчивая речь, обращённая по его просьбе к собравшимся, сошла за воодушевляющую.

На самом деле Омилия постаралась как можно быстрее отделаться от выпавшей чести – вещать на чужом языке перед довольно большой толпой. Она и не думала, что столько вуанфорцев заинтересуется бреднями Харстеда и соберётся на площади перед дворцом… А оказалось, некоторые специально прилетели на Фор с других островов, чтобы послушать служителей Мира и Души и увидеть кьертанскую наследницу.

Чем всё это время были заняты храмовники и мать? Как умудрились сплести такую паутину? Почему всё это позволила императрица – и как отец ничего не видит?

Не был ли, в конце концов, отец лишь игрушкой матери и тех, кто стоял за ней? Что, если Корадела и сама готова делиться дарами Стужи в обмен на… магию? Но императрица прямо заявляла отцу, что отдавать её не намерена.

На что же тогда рассчитывали кукловоды, по чьей воле она сама – послушная, разодетая в голубые шелка куколка – благодарила собравшихся за тёплый приём?

Спускаясь с помоста, у которого раздавали пришедшим напечатанные в Кьертании брошюры, Омилия заметила Маттерсона. У него тоже был отсутствующий вид, и Омилия опустилась рядом с ним на скамейку в большом шатре, установленном для них неподалёку от места выступления.

Сейчас здесь были только они двое. Омилия налила себе немного сладкого вина и придвинула ближе тарелку мелкого белого печенья. Такое доставляли в больших коробках и в Кьертанию. Хранилось оно месяцами – но насколько же вкуснее оказалось свежим, только утром испечённым местными мастерицами из твутовой муки, яиц, сахара и десятка душистых специй!

Она ждала, что Маттерсон упрекнет её, но вместо этого он налил вина и себе – на донышке, но Омилия сочла это добрым знаком. Они стали чуть ближе – почти заговорщики, преломившие хлеб в знак союза.

Одновременно они сделали по глотку и некоторое время сидели молча, наблюдая сквозь неплотные занавеси, как Харстед говорит с одноногой женщиной в обносках и на костылях, пока его помощник утешает плачущего мужчину в дорогом халате.

– Удивительно, не правда ли? – заговорил Маттерсон тихо, не глядя на Омилию. – Многим в Кьертании кажется, что жизнь недостаточно справедлива и хороша. Должно быть, они правы. Но взгляните, пресветлая. Мы пересекли океан, прибыли на прославленный парящий архипелаг – и что же? Жизнь здесь тоже нехороша и несправедлива.

– Значит, таково уж свойство жизни, – осторожно сказала Омилия. – Несмотря на усилия тех, от кого это зависит, совершенство недостижимо.

– Или усилия недостаточны. – Маттерсон мягко улыбнулся. – Вы, пресветлая госпожа, сможете многого добиться, если воспримете возможности, подаренные вам судьбой, всерьёз. Я в этом уверен.

Омилия смотрела на нескончаемую очередь из бедных, обездоленных, израненных войной, пришедших за утешением.

Что, если в этом и была выгода императрицы? Что, если культа Тиат больше недоставало, чтобы унять боль всех недовольных?

Может, им нужна была новая надежда – как и предыдущая, ведущая в тупик.

Что толку дополнять одну религию другой, менять одну идеологию на другую, если все они призывают жертвовать – жертвовать всем, включая жизнь, ради смутной великой цели?

Омилия понятия не имела. Но впервые, глядя на то, с каким просветлённым лицом прыгает прочь женщина на костылях, будто забывшая о немощи, подумала, что хотела бы узнать. Не потому, что сама стремилась забыться в неистовой вере, – просто ей хотелось понять природу просветления, доступного другим.

– Я вижу, как вы смотрите на них, – тихо сказал Маттерсон, вновь вторгаясь в её мысли. – В ваших глазах сочувствие и живой огонь, какого Кьертания давно не знала. Многие сияют – но немногие способны согреть.

Снова намёк на мать?

– Я знаю, вы не хотели приходить сюда. По правде говоря, я и сам не слишком хотел, но… Теперь, глядя на вас, рад, что мы оба здесь. Вы вселяете в меня надежду.

Омилия вдруг смутилась. Она привыкла к лести, и пронять её было непросто. Но Маттерсон всегда говорил просто, спокойно – как будто только делился тем, что приходит ему на ум.

– Благодарю вас. Вы думаете обо мне лучше, чем я есть.

– Эти слова только укрепляют мою веру в свою правоту. – Маттерсон взял печенье с блюда, рассеянно повертел в руках, будто забыв, что с ним положено делать. – Как ваши дела, моя госпожа? Я ваш духовник, я должен быть рядом с вами, чтобы помочь в случае нужды, но последние дни выдались суетными для нас обоих.

Действительно, как её дела? Омилия вспомнила винное пятно на подоле, горячие руки Унельма, твёрдость у своего бедра.

– Я провожу время в заботах, порученных отцом, но стараюсь не забывать о Мире и Душе, – сказала она.

Маттерсон кивнул:

– Простите, что спрашиваю, пресветлая… Дайте знать, если эта тема вам неприятна. Ваша матушка, пресветлая владетельница, не писала вам?

Омилия покачала головой.

– Жаль, – тихо сказал он. – Но вы не должны сомневаться, пресветлая госпожа. Мать любит вас. Гордыня порой бывает сильнее любви, но любовь никогда не исчезает.

Отчего-то по коже пробежал холодок.

– Спасибо. Я… я правда не хотела бы сейчас говорить об этом.