Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Недавно я случайно услышал беседу пары садовников – так вот они, представь себе, болтали о том, что самая прекрасная роза нашего сада ещё не настолько стара, как кажется. В скором будущем она могла бы дать новые сильные ростки. Можешь ты в это поверить?

Надеюсь, мои глупости не слишком расстроили тебя, пресветлая сестра. Но отчего-то мне показалось, что эти маленькие сплетни могут быть тебе интересны.

Твой любящий брат

Биркер Химмельн.

Омилия невидящими глазами смотрела перед собой. Письмо в её пальцах подрагивало – и не было на нём запахов ни брата, ни дома.

Газета «Голос Химмельборга»

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

«С.: …Серьёзные изменения, в частности, коснутся роли и способов внутренней организации Совета Десяти, основного органа управления по делам препараторов.

Основное: отныне препараторы на должности внутри Совета утверждаются при участии Химмельнов, а их полномочия оказываются ограничены контролирующими силами со стороны двора владетелей.

К.: Подпадёт ли под действие новых ограничений нынешний состав Совета?

С.: Безусловно, да. Однако мы не имеем в виду полную смену существующего состава. Решение по каждому из действующих членов Совета Десяти будет приниматься компетентными лицами взвешенно и деликатно. Если кто-то из них окажется заменён для наилучшей работы Совета в будущем, разумеется, такой препаратор – или бывший препаратор – получит все положенные льготы и даже сверх того после ухода на заслуженный отдых…»

Эрик Стром. Переход

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Эрик привык жить двойной жизнью. Была ночная жизнь: разговоры о серебре Стужи, и тайные замыслы, и планы, и поиски Сердца – и жизнь дневная, в которой он был Эриком Стромом, легендарным ястребом, наставником, героем, одним из Десяти, примером для подражания…

С тех самых пор, как он добрался наконец до Сердца Стужи, две его жизни всё сильнее срастались в одну.

Но то, что случилось с Иде, было третьей, совершенно новой.

Странно было, что мир живёт так же, как прежде, – идут дожди, поют птицы, дребезжат по улицам автомеханики, парители пролетают в небе и вьются за ними следы, похожие на белые ленты…

А он сам всё ещё обязан выходить в Стужу, думать о рейтинге, безопасности охот, добыче.

Там, среди вечного холода, он не мог позволить себе вспоминать, что Иде далеко от него, в Миром и Душой позабытом Ильморе, что от неё пока не было вестей и что она, быть может, плохо ест и мало спит. Он не мог позволить себе думать и о том, что выбил ей разрешение на отъезд всего на три недели, – что будет, когда они подойдут к концу?

В одном Эрик был уверен: он никому не позволит причинить ей вред. Его пугало новое странное знание, поселившееся в глубине её глаз, пугала ледяная решимость – и всё же, раз такова воля Иде, никто не посмеет заставить её отказаться от ребёнка, никто не посмеет заставить её снова войти в Стужу, подвергая страшному риску.

Он парил на слое Души, страхуя неопытных ястребов, высматривал души снитиров, готовый в любой момент спикировать на одну из них, выбросить вперёд смертоносное оружие, вслушивался в переливы пения Стужи и не думал, не думал, не думал…

А через несколько дней после отъезда Иде впервые ощутил нечто новое – какой-то новый оттенок в привычном мотиве.

Теперь, выходя в Стужу, он чувствовал новую связь, возникшую между ним и Сердцем. Откуда взялась эта связь, почему стала крепнуть?

Он не мог понять – но теперь в каждом снежном пике, звоне льда, рёве снитира чувствовал присутствие Сердца. Будто оно манило, приглашало отдаться ему окончательно, без остатка… Это чувство выматывало, тревожило; хуже того, слабые отголоски доносились до Эрика и в Химмельборге.

Пытаясь уснуть в пустом доме, он закрывал глаза и слушал шёпот в тёмной тишине. В этом шёпоте были новые горячие отсветы оранжевой поверхности чудовищного Сердца, и мерцание дравта в его тайных глубинах, и капсула, готовая принять его, убаюкивая, и унести далеко…

Он вставал и читал, или делал упражнения, или выходил на улицу и блуждал под неровным светом валовых фонарей и накрапывающим дождём – всё ради того, чтобы отогнать голоса Стужи и её Сердца, и выматывающую тревогу за охотницу, и…

Эрик возвращался домой совершенно измотанным, снова ложился и снова вставал – и в конце концов засыпал коротким, рваным сном, а просыпался с красными, воспалёнными глазами, измученный так, будто не спал вовсе.

Скоро он увидится с Солли, и они придумают, как помочь Сорте, непременно. А потом вернётся она – и будет рядом, живая, тёплая, и ему станет спокойнее… А потом – Сердце…

Сердце.

Он не сможет попасть туда без неё. Загадки, разгадать которые необходимо как никогда, чтобы создать для неё – и того, другого, о котором он запрещал себе думать, – новый, чудесный, безопасный мир, останутся загадками надолго, потому что Иде нельзя, никак нельзя отправляться с ним в Стужу.

Его мысли ходили по кругу, тупо упираясь в одно: отчаянное желание, чтобы она скорее приехала, была рядом.

Он чувствовал – решение совсем близко, только руку протяни; а потом очередное утро началось с новой газеты.

* * *

Встречу назначили в особняке покойных родителей Ивгрид; сама она ночевала там время от времени, не решаясь ни сдать дом, ни продать; а значит, горящий в окнах свет не привлечёт лишнего внимания.

Тихий район, из тех, на улицах которых поздно вечером никого не бывает. В этот раз было иначе. На перекрестке в неровном свете фонарей собралась небольшая толпа.

Самые разные люди – побогаче и победней, с лицами решительными или задумчивыми. Все с одинаковым вниманием слушали служителя Мира и Души, стоявшего на каменном пороге закрытого цветочного магазина.

Невысокий, плотный – не из высокопоставленных, судя по тому, что Эрик ни разу не видел его при дворе. Вероятно, дело времени. Глаза его горели такой истовой верой, что становилось не по себе.

– Мир и Душа не дадут Кьертании сойти с верного пути! – говорил служитель, глядя так, как умел глядеть, выступая перед толпой, и сам Эрик. – Их слово полетело сейчас туда, куда нет доступа никому из нас, – в далёкие земли, к людям, которые пока что ничего не знают о нас. Кьертания, континент из льда, великая земля, на которой всем нам посчастливилось жить, воплощает всё лучшее, частью чего может