Атланты 1-9 - Дмитрий Владимирович Колосов

Всего этого Кеельсее не знал, но вид распятого человека дал Посвящённому повод к философскому рассуждению.

— Ещё один человек скоро умрёт, — покачиваясь, задумчиво произнёс Кеельсее. — Многие уже умерли. В том числе и мой маленький приятель, уверявший, что жизнь есть тень. — Интриган сделал добрый глоток из дивной красоты александрийского кратера с прозрачными стенками, через которые привлекательно ало просвечивало вино. — Хлебни-ка, приятель! — Не без труда дотянувшись, Кеельсее поднёс сосуд с живительной влагой ко рту Эхекрата. Тот, плотно стиснув губы, помотал головой. — Не хочешь? — спросил Кеельсее и сам же одобрил. — Правильно. А что касается моего приятеля, он был неправ. Всё тень. Смерть — тень, жизнь — тоже тень. Нелепо разделять жизнь со смертью. Мир нуждается в равновесии. Мир нуждается…

Ноги Кеельсее заплелись заодно с потерявшейся мыслью. Оступившись, Посвящённый грузно осел на пятую точку, а потом и вовсе повалился на спину, выплеснув на себя остатки вина. Это происшествие оказало магическое воздействие. Кеельсее вдруг протрезвел. Разом, словно и не пил хмельного, не туманил свой мозг на протяжении многих дней. Взгляд его стал не просто осмысленным, но жёстким, недобрым, губы искривились в сардонической ухмылке.

— Всё нуждается в равновесии, — внятно повторил он. — Как этот человек, висящий между жизнью и смертью. И только судьба способна определить, что его ждёт, в какую сторону качнётся чаша весов. В какую, эй, этолянин?!

Эхекрат не ответил, да Кеельсее и не ждал ответа. Он размышлял, потом вновь обратился к распятому.

— Не знаю, что ты натворил. Полагаю, что-то очень нехорошее: мой приятель Аландр не замечен в жестокости даже к злейшим врагам. Но, может, он изменился? Все мы меняемся. И, увы, далеко не в лучшую сторону. Неизменен лишь принцип изначального и бесконечного равновесия, определяемый противоречивыми велениями судьбы. Сегодня твоя судьба — я. Я — твоя судьба! Слышишь меня, этолянин?! И я решу — быть тебе или нет! Умереть сейчас от меча. — Кеельсее пошарил по поясу, обнаружив, что упомянутого предмета при нём нет, чему, впрочем, ничуть не смутился. — Или же жить дальше. Или же…

Резво вскочив на ноги, Кеельсее шагнул к кресту. Стражи подле распятого не было, что облегчало замысел. Так как ни меча, ни ножа не было, интриган принялся резать кручёные верёвки осколком кратера, благо части разбившегося вдребезги сосуда имели весьма острые кромки. Сначала он освободил ноги казнимого, потом, не без труда, взобравшись на перекладину креста, принялся за руки. Через несколько мгновений Эхекрат рухнул на землю. Кеельсее и не подумал помочь ему подняться. своё дело он уже сделал, и теперь вправе был удалиться.

— Пока, приятель! Вали побыстрей отсюда и помни мою доброту!

С этим Посвящённый исчез, растворившись шатров. А вот Эхекрат не внял его совету поспешить с бегством из лагеря. Какое-то время он лежал на земле, разминая затёкшие члены, потом привстал и, пригнувшись, побрёл в полутьме между палатками, ориентируясь на массивный, смутно виднеющийся на фоне темно-синего неба императорский штандарт. Нет, он ещё не испил до конца свою чашу мести. Нет, он не поквитался покуда с варваром, трижды унижавшим его дарованием жизни.

Но Эхекрат был неглуп. Раз покушение провалилось, не следовало попусту рисковать вновь, тем более что подле императорского шатра поблёскивали шлемы соматофилаков. Вместо этого Эхекрат прокрался в соседнюю палатку, где, как он знал, его покровитель хранил нечто ценное — опасное для себя. По пути он наткнулся на пьяно покачивавшегося воина, оглушив которого, завладел мечом.

Теперь вооружённый, этолиец откинул полог и шагнул во тьму. Несколько мгновений он стоял, давая глазам свыкнуться с темнотою, после чего разглядел напротив себя смутно видевшуюся фигуру. Перед небольшим столом на коленях сидел громадный человек. Эхекрат осторожно приблизился, с ужасом обнаружив, что коленопреклоненный гигант рассматривает уродливую, полуистлевшую голову. Правый глаз головы был извлечен из глазницы и медленно вращался перед изуродованным безмолвным криком лицом на багровой жилке. Гигант не отрывал взора именно от этого ужасного глаза. Глаза…

Леда, чья ирония нередко переступала грань цинизма, посчитала, что незрячий глаз мёртвой головы мятежника Сян Ляна, доставленной в качестве свидетельства исполненного поручения Кеельсее, — лучшее средство удержать пленника.

Захватив Русия, Леда с помощью Силы ввергла его в состояние каталепсии, затворив сознание на замок, открыть который возможно было лишь особым ключом, каким и стала голова мятежного князя.

— Силой оружия нашего пленника его милые родственнички освободить не сумеют. Но могут попытаться сделать это через Сосредоточение Сил. А, значит, мы должны подстраховать себя от подобного казуса. Как уверяют, пентакль Солнца способствует бегству из заключения. Мы же придумаем свой загово'р, антипентакль! Глаз — не глаз. — Владычица стихий указала на выскочившее из глазницы, но упрямо цепляющееся за череп око Белого императора. — В нашем случае вырванный глаз есть нечто, не доведенное до статуса объекта. То есть — полуобъект. А значит, Шеллаур, даже воссоздав Оракул и контролируя транссофический континуум, не сумеет докричаться до нашего пленника, ибо едва ли возможно обнаружить полуобъект. Едва ли!

Всего этого Эхекрат конечно же не знал, но чувствовал, что устроит большие неприятности своим недругам, вернув к жизни застывшего, подобно статуе, незнакомца. Стратег осторожно помахал рукой перед безжизненным лицом гиганта. Никакой реакции не последовало. Тогда этолиец набрался мужества и резким ударом сбросил голову с крутящимся глазом со стола. Гигант вздрогнул, в ужасающих бездонных глазах его пробудилося чувство.

— Кто ты? — спросил зрентшианец, с трудом ворочая одеревеневшим от долгого бездействия языком.

— Я Эхекрат, этолиец.

Русий скорчил гримасу, разминая мышцы лица.

— Враг или друг?

— Это зависит от того, кто твои враги и кто твои друзья.

— Леда… Она мой враг.

— Я не знаю такой.

— Она ещё именует себя Таллой. А её друг называется Аландром.

— Аландр приказал распять меня, после того как я ранил его ножом.

— Значит, он твой враг.

— Точно, — подтвердил этолиец.

— Тогда ты мой друг.

— Надеюсь.

Зрентшианец осторожно привстал, пробуя затёкшие мысли.

— Какой сегодня день?

— Начало девятого месяца по римскому исчислению.

— А год?

— Пятьсот пятьдесят второй от основания Рима.

Горькая усмешка тронула изуродованное лицо гиганта.

— Шестьсот дней. Эта тварь продержала меня в заключении целых шестьсот дней! Ну ничего, сочтёмся! А теперь давай выбираться отсюда.

— Туда! Нам лучше выйти здесь… — Этолиец указал рукой в сторону, противоположную от входа. Ударом меча он рассёк прочную парусину и первым шагнул в ночь. Русий двинулся следом и тут взгляд зрентшианца упал на изуродованную голову, какой его обрекли любоваться долгих