Блич: Целитель - Xiaochun Bai

света, словно миллионы мельчайших алмазных крошек. Единственным звуком, нарушавшим эту звенящую неподвижность, был прерывистый, захлёбывающийся вздох Ханатаро, который, отступая, споткнулся о крупный обломок кирпича и едва удержался на ногах, упираясь руками в грубую, холодную поверхность камня.

Кенпачи не отступил. Его клинок, всё ещё прижатый к узкому лезвию Хоко, даже не дрогнул в его могучей руке. Но что-то в нём изменилось. Медленно, почти ритуально, его голова слегка наклонилась набок, единственный глаз пристально, с нескрываемым любопытством, уставился на тонкую полоску стали, преградившую ему путь, а затем скользнул вверх, по рукояти, к обнажённым пальцам, сжимавшим её, и далее — к спокойному, лишённому каких-либо эмоций лицу Масато Шинджи.

И тогда по его губам поползла улыбка. Не та, прежняя, скучающая и презрительная, с которой он наблюдал за Ичиго. Эта улыбка была шире, растянулась во всю ширину его лица, обнажая крепкие, почти хищные зубы. В её уголках играли морщинки азарта, а в глубине единственного глаза вспыхнул огонёк такого чистого, неподдельного интереса, которого, казалось, не было в нём уже очень давно. Это был взгляд игрока, нашедшего, наконец, достойного соперника после долгих лет скучных партий.

— А вот это уже интересно, — его голос пророкотал низко, но уже без прежней лени, с новым, живым тембром. Он звучал как отдалённый гром перед началом настоящей бури. — Ты. Лейтенант четвёртого?

Его глаз скользнул к значку на предплечье Масато, подтверждая догадку, но не задерживаясь на нём. Его внимание было всецело приковано к самому человеку.

— Ты решил встать на моём пути? — спросил он, и в этом вопросе не было угрозы. Был искренний, почти детский интерес.

Масато не ответил сразу. Его серые глаза, глубокие и внимательные, спокойно выдерживали взгляд безумного капитана. Он не изменил своей безупречной стойки, его клинок оставался неподвижным, будто вкованным в само пространство. Когда он заговорил, его голос был таким же ровным и тихим, каким он отдавал приказ Ханатаро, но в нём появилась стальная нить, ранее скрытая.

— Ты собирался убить моего медика, — произнёс он. Это не был ответ на вопрос. Это была констатация факта, простого и неоспоримого. В этих словах не было вызова, не было гнева. Была холодная, безраздельная уверенность в том, что это — единственная и достаточная причина для того, чтобы стоять здесь, между жизнью и смертью. Это была первая, тихая, но недвусмысленная демонстрация того, что под серым хаори целителя скрывается не только мастер исцеления, но и лидер, для которого долг защиты своих подопечных превосходит любой, даже самый животный страх.

Услышав это, Кенпачи издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между смешком и рыком. Его улыбка стала ещё шире, ещё более голодной.

— А, так этот дохляк твой? — он кивнул в сторону Ханатаро, но было ясно, что сейчас его интересует только тот, кто стоял перед ним.

Масато не удостоил этот комментарий ответом. Он просто открыл глаза немного шире, и в этот момент его радужки, до этого бывшие спокойным серым цветом, вспыхнули изнутри. Серый цвет не изменился, не превратился в оранжевый, но он приобрёл странную, светящуюся глубину, будто в них отразилось небо перед рассветом. Его взгляд стал пронзительным, всевидящим, тяжёлым.

— Он — часть моего отряда, — произнёс Масато, и каждое слово падало с весом гири. — Этого достаточно.

Этих слов, тихих и окончательных, оказалось достаточно. Азарт в глазу Кенпачи вспыхнул с новой, ослепительной силой. Он медленно, с наслаждением, оторвал свой клинок от клинка Масато. Звук трения стали о сталь был долгим, скрежещущим, заставляющим содрогаться зубы. Он отступил на полшага, а затем сделал два шага вперёд.

Первый шаг. Его сабо с деревянной подошвой опустилось на груду мелкого щебня. Камни под ним не просто сжались. Они с хрустом превратились в мелкую, однородную пыль, будто размолотые жерновом невероятной тяжести.

Второй шаг. Его духовное давление, до этого концентрированное вокруг него, обрушилось на окружающее пространство с новой, невиданной доселе силой. Оно не было взрывным, как ударная волна. Оно было тяжёлым, давящим, всепроникающим. Каменные плиты, составлявшие мостовую двора, затрещали. Тонкие, как паутина, трещины поползли от его ног во все стороны, с каждым мгновением становясь глубже и шире. Стена, у которой лежал Ичиго, содрогнулась, и с её поверхности посыпалась штукатурка, а затем и мелкие осколки кирпича. Воздух загудел, застонал под этой невыносимой тяжестью, свет померк, словно сама реальность не выдерживала напряжения.

Кенпачи стоял в эпицентре этого рождающегося хаоса, его ухмылка не сходила с лица, а взгляд был прикован к Масато, который продолжал стоять непоколебимо, его силуэт чётко вырисовываясь на фоне дрожащего, искажающегося пространства.

— Ну давай, — проревел Кенпачи, и его голос заглушил гул ломающегося камня. — Докажи мне, что я не зря поднимал меч.

Его реяцу, плотное и агрессивное, с силой приливной волны обрушилось на Масато, пытаясь смять его, отбросить, заставить отступить. Но Масато не шелохнулся. Его собственное духовное давление оставалось ровным, незыблемым, как поверхность глубокого озера в безветренный день. Оно не атаковало, не вступало в прямое противостояние. Оно просто было. И этого было достаточно, чтобы волна безумия Кенпачи разбилась о него, не сдвинув ни на миллиметр.

Глава 43. Первый удар

Камень под сапогом Кенпачи Зараки не просто треснул — он рассыпался в мелкую пыль, будто его сердцевину вырвали одним движением. Глухой, низкий гул прошел сквозь землю, отдаваясь в костях даже на расстоянии. Его меч, лежавший на плече, дрожал от сдерживаемой ярости, от голода, который годами копился за шрамом на лице капитана. Этот шаг был не просто движением вперед. Это было заявлением: всё, что стояло между ним и целью, должно быть уничтожено. Воздух вокруг него гудел, как натянутая тетива, готовая сорваться.

Пыль, поднятая его шагом, медленно кружилась в лучах бледного света, пробивавшегося сквозь разломы в облаках. Каждая частица казалась отдельной, замершей во времени, прежде чем рухнуть обратно на землю. Запах растертого камня, сухой и резкий, смешивался с тяжелым духом реяцу Кенпачи — запахом железа, крови и бесконечной битвы.

Напротив него, в нескольких десятках шагов, стоял Масато.

Он не двигался. Не дышал — или, может, дышал так тихо, что даже воздух не смел выдать его. Его стойка была не просто готовностью к бою — это была точная, выверенная до миллиметра позиция, будто его тело было частью уравнения, которое он уже решил. Его серый хаори