Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Ичиго Куросаки, шедший впереди, замер на полшага, его правая рука непроизвольно взметнулась вверх, преграждая путь Гандзю и Ханатаро. Он не просто услышал или увидел что-то. Он ощутил. Это было похоже на то, как если бы всё пространство перед ними внезапно вдохнуло, втянуло в себя, а теперь медленно, с низким, идущим из самой глубины земли рокотом, выдыхало. Воздух затрясся, заколебался, искажая свет редких тусклых светящихся мхов, росших на сводах туннеля.

— Что это? — прошептал Ханатаро, его глаза стали круглыми от страха, а пальцы вцепились в влажную ткань собственного кимоно. — Землетрясение?

Гандзю, молчаливый и сосредоточенный, лишь покачал головой. Его взгляд, тяжёлый и настороженный, был прикован к тёмному проёму в конце туннеля, откуда и исходило это давящее ощущение. Он чувствовал это своей кожей, каждой заживающей раной на своём теле — приближение чего-то чудовищного.

Ичиго не отвечал. Он стоял, вцепившись пальцами в рукоять своего огромного меча, завёрнутого в бинты. Его собственное сердце забилось с такой силой, что отдавалось глухими ударами в висках. Это не был страх в привычном понимании. Это был древний, животный инстинкт, вшитый в каждую клетку любого живого существа — инстинкт, заставлявший замирать оленя при волчьем следе, а птицу — умолкать при тени ястреба. Вся его душа, всё его существо кричало об одной простой и неоспоримой истине: впереди находится нечто, что не должно было встречаться на его пути. Нечто, что превосходило его настолько, что сама мысль о противостоянии казалась абсурдной, детской игрой с огнём в пороховом погребе.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, который исходил не из ушей, а рождался прямо внутри черепа. Стены затряслись сильнее, с потолка посыпались мелкие осколки камня, пыль заклубилась в воздухе, смешиваясь с влагой и превращаясь в грязную взвесь. Свет мхов померк, поглощённый этой внезапно нахлынувшей тьмой, которая была не отсутствием света, а сгустком невыразимой мощи. Ичиго почувствовал, как его собственное духовное давление, обычно бушующее внутри него как бурное море, было грубо, почти что небрежно, отодвинуто, смято и прижато к самому дну его существа. Ему стало трудно дышать, словно на его грудь положили невидимую, но невероятно тяжёлую плиту.

Они вышли из туннеля на открытое пространство, похожее на разрушенную площадь. Ичиго остановился, его взгляд скользнул по грудам каменных обломков, по глубоким трещинам, рассекавшим землю, и наконец упёрся в фигуру, стоящую в центре этого хаоса.

Он был огромен. Не столько ростом, сколько своим присутствием. Он просто стоял там, прислонившись к груде развалин, и его один-единственный глаз, дикий и голодный, медленно скользнул по троим вышедшим, словно взвешивая, оценивая. На его плече лежал обнажённый клинок, обычный с виду, но от которого исходила волна такого концентрированного, такого плотного реяцу, что воздух вокруг него мерцал и дрожал, как марево в знойный день. Это не был противник. Это была стихия, облечённая в плоть и сталь. Это была ходячая катастрофа, и подросток с мечом, каким бы талантливым он ни был, не имел против неё ни малейшего шанса. Сама реальность, казалось, искажалась вокруг Кенпачи Зараки, предупреждая: беги. Или умри.

Этот взгляд, холодный и оценивающий, прожёг Ичиго сильнее, чем любое оскорбление или угроза. Ощущение собственной ничтожности, струившееся от каждой песчинки дрожащего воздуха, от каждого содрогания земли под ногами, внезапно сменилось в нём яростным, неконтролируемым всплеском гнева. Он не мог просто стоять и ждать. Он не мог позволить этому чудовищу смотреть на него, на его друзей, как на ничего не значащий мусор под ногами. Адреналин, горький и жгучий, ударил в голову, заглушив звериный инстинкт самосохранения, который ещё секунду назад парализовал его.

— Кто ты чёрт возьми такой!? — прорычал Ичиго, его пальцы до хруста сжали рукоять забинтованного Дзангецу. Ткань ленточек натянулась, готовая порваться. — Не хочешь говорить!? Ну и не надо!

Он не пошёл, он рванул с места с такой силой, что каменная плита под его ногой с хрустом раскололась, выбросив в стороны веер мелких осколков. Всё его тело превратилось в одно сплошное напряжение мышц, в стремительный порыв вперёд. Воздух засвистел в ушах, развалины вокруг превратились в размытые пятна. Он видел только одну цель — огромную фигуру у груды камней. Он вложил в этот удар всё: всю свою ярость, всё недоумение от этого мира, всю накопившуюся за короткое время силу шинигами. Лезвие его меча, всё ещё скрытое под бинтами, но уже ощутимое как продолжение его воли, с рёвом рассекало сгустившуюся атмосферу, направляясь к плечу недвижимого капитана.

Кенпачи не сдвинулся с места. Он даже не изменил позы. Его единственный глаз, в котором плескалось скучающее любопытство, следил за приближающейся фигурой. Он не поднял свой собственный меч для блокировки. Вместо этого, когда Ичиго был уже в паре метров от него, Кенпачи просто, почти лениво, развернул своё лезвие, которое до этого лежало на его плече. Он не замахнулся. Он не сделал ни одного боевого движения. Он просто повернул клинок плашмя, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

Этот простой, небрежный жест породил не удар, а нечто иное. Воздух перед лезвием Кенпачи сжался, спрессовался в невидимый, но абсолютно плотный барьер, и тут же, не выдержав давления, рухнул вперёд. Раздался оглушительный хлопок, как будто лопнул гигантский пузырь, и в Ичиго ударил невидимый грузовик. Не просто ветер, а целая лавина из сжатого воздуха и чистейшего, необузданного реяцу.

Результат был мгновенным и не оставляющим места для иллюзий. Забинтованный Дзангецу, едва коснувшись этой невидимой преграды, издал звук, похожий на хруст ломающегося фарфора. Бинты разлетелись на клочья, а само огромное лезвие, только что бывшее грозным оружием, рассыпалось на тысячи сверкающих осколков, будто оно было выточено из хрупкого стекла, а не выковано из духа. Эти осколки, ярко сверкнув в тусклом свете, тут же обратились в пыль, исчезнув в клубах поднятой пыли.

Ичиго не почувствовал боли. Он почувствовал лишь абсолютную, всесокрушающую силу, которая обрушилась на него. Его тело, ещё секунду назад бывшее воплощением стремительной атаки, теперь беспомощно зависло в воздухе, а затем было отброшено назад с такой чудовищной скоростью, что у него перехватило дыхание. Он пролетел несколько метров по воздуху, не пытаясь и не имея возможности сопротивляться, и с глухим, костоломным стуком врезался в грубую каменную стену на краю площади. Камень под ним треснул, образовав паутину радиальных трещин. Ичиго осел у подножия стены, из его рта вырвался короткий, прерывистый выдох. Сознание