Блич: Целитель - Xiaochun Bai

или враждебной; она была стерильной, почти осязаемой, наполненной лишь шелестом бумаги под быстрыми, точными движениями руки Масато Шинджи. Воздух здесь пах пылью старых свитков, слабым, едва уловимым ароматом сушёных лечебных трав, смешанным с запахом чернил и полированного дерева. Солнечный свет, прошедший сквозь матовое стекло высокого узкого окна, ложился на пол широкой, пыльной полосой, в которой медленно кружились миллионы мельчайших пылинок.

Масато сидел за своим массивным письменным столом, заваленным аккуратными стопками отчётов, формуляров и медицинских карт. Его перо, тонкое и изящное, с лёгким поскрипыванием выводило на листе бумаги ровные, каллиграфические иероглифы. Каждое движение было выверено, экономично, лишено суеты. Рядом, на краю стола, свернувшись в рыжий клубок, дремала его обезьянка Коуки, её золотистая шёрстка мягко отсвечивала в солнечных лучах. Её тихое, ровное посапывание было единственным звуком, нарушавшим рабочее безмолвие.

Внезапно это безмолвие раскололось. Сначала это был лишь отдалённый, но стремительно нарастающий звук быстрых, сбивчивых шагов, отдающихся эхом в пустом коридоре. Затем — резкий, нервный стук в дверь, не дожидающийся ответа. Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся шинигами низшего ранга, его лицо было бледным, форма — в лёгком беспорядке, а грудь вздымалась от быстрого бега. Он замер, пытаясь перевести дух, его глаза широко смотрели на лейтенанта, полные неподдельной тревоги.

Масато не поднял головы сразу. Он медленно, с невероятным спокойствием, дописал текущий иероглиф, поставил точку и лишь затем отложил перо в сторону. Он поднял взгляд — спокойный, изучающий. Его серые глаза, обычно мягкие и внимательные, сейчас были подобны отполированному камню.

— Доклад, лейтенант Шинджи, — выдохнул гонец, с трудом выговаривая слова. Он протянул сложенный в несколько раз листок бумаги. Рука его слегка дрожала.

Масато взял записку. Его пальцы, длинные и умелые, привыкшие к тончайшей работе с душами и энергией, развернули бумагу без единого лишнего движения. Он прочёл сообщение. Оно было коротким, до безобразия лаконичным, состоящим из нескольких строчек стандартного казённого шрифта. В них не было ни эмоций, ни объяснений, лишь сухие факты, уместившиеся в три строчки:

«Младший офицер 4-го отряда Ханатаро Ямада. Отсутствует на положенном посту с прошлого вечера. Рапорт об уходе не оставлен. Записки не обнаружено. Причины исчезновения неизвестны.»

Для Масато это прозвучало не как информация, а как удар в грудь. Тихий, глухой, сотрясающий всё изнутри. Он не почувствовал страха, не почувствовал паники — лишь холодную, тяжелую волну, накрывшую с головой. Он не боялся, что Ханатаро погиб — мальчик был выносливее, чем казался. Он боялся чего-то иного, куда более страшного. Он боялся, что Ханатаро, с его безграничной, глупой и прекрасной отвагой, ушёл туда, куда соваться не следовало. Туда, где его наивное стремление помочь обернётся верной смертью. Туда, откуда Масато мог бы его не успеть достать.

Он сидел совершенно неподвижно, застыв с этим клочком бумаги в руке. Солнечный луч продолжал греть его пальцы, пылинки продолжали свой медленный танец, Коуки во сне пошевелила ухом. Мир вокруг не изменился ни на йоту. Но для Масато всё только что перевернулось. Он медленно поднял глаза на гонца, и в его взгляде, всё ещё спокойном, появилась та самая сталь, которую видели лишь немногие.

— Всё понятно, — произнёс он, и его голос прозвучал так же ровно и тихо, как всегда. — Ты свободен.

Но когда гонец, кивнув, выскользнул за дверь, Масато продолжал сидеть, глядя в пустоту перед собой, сжимая в руке тот самый доклад, которого не должно было быть.

Солнечный луч, скользивший по поверхности стола, медленно отполз в сторону, уступая место наступающим сумеркам. Длинные сиреневые тени поползли из углов кабинета, поглощая четкие очертания мебели. Масато всё так же сидел за своим столом, но теперь его поза была менее собранной. Плечи, обычно прямые и подтянутые, едва заметно ссутулились. Он не писал, не читал, а просто смотрел перед собой, уставившись в стену, где в полумраке едва угадывалась тёмная деревянная текстура панелей. Засохшая капля чернил осталась на кончике его пера, забытого на последнем отчёте. Коуки, почувствовав перемену в хозяине, проснулась, уселась на край стола и, наклонив голову набок, тихо похныкивала, пытаясь поймать его взгляд.

Он не услышал, как открылась дверь. Не было ни стука, ни скрипа петель — она просто отъехала в сторону, пропуская в комнату не высокую, молчаливую фигуру. Унохана Рецу вошла бесшумно, её мягкие шаги не издали ни единого звука на полированных половицах. Она остановилась в нескольких шагах от стола, её руки были скрыты в широких рукавах кимоно. Её присутствие не требовало ни приветствий, ни церемоний; оно просто заполнило собой пространство, изменив его плотность и температуру. Воздух наполнился слабым, холодным ароматом целебных трав и чего-то ещё — чего-то древнего и неумолимого, как зазубренный клинок.

Она смотрела на него. Не на его лицо, а сквозь него, видя то, что было скрыто за маской спокойствия. Видя мельчайшее напряжение в мышцах шеи, чуть более учащённый, чем обычно, ритм дыхания, едва уловимую дрожь в кончиках пальцев, лежавших на столе. Она видела трещину, тонкую, как волос, только что появившуюся на отполированной до блеска поверхности его самоконтроля.

— Я уже в курсе насчёт Ханатаро. Я просто надеюсь, ты не сделаешь ничего глупого. Я знаю, как ты волнуешься за него, — произнесла она. Её голос был низким и ровным, без единой нотки упрёка или вопроса. Это был констатация факта, безличная и точная, как диагноз.

Масато медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза показались тёмными, почти чёрными. Он не стал отрицать. Отрицать что-либо перед ней было бессмысленно.

— Ему не место на линии фронта, — сказал он тихо, и его слова прозвучали не как констатация, а как горькое, внезапно обретённое знание. Он говорил о Ханатаро, но в его голосе звучала тяжесть, относящаяся к чему-то большему.

Унохана не двигалась. Её лицо, всегда сохранявшее мягкую, почти материнскую улыбку, сейчас было спокойным и невозмутимым. В её тёмных глазах, казалось, отражались не стены кабинета, а тысячелетия наблюдений, тысячелетия понимания природы человеческих ошибок.

— Отчасти это твоя вина, — сказала она, и её слова падали в тишину комнаты, как капли воды в глубокий колодец. — Ты научил его идти за теми, кому нужна помощь.

Это не было обвинением. Это была правда, изложенная с той же простотой, с какой описывают траекторию падения камня. Она указала на самую суть, на корень проблемы, который Масато уже нащупал своим внутренним взором, но боялся назвать. Он учил Ханатаро не бояться,