Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Масато закрыл глаза. На мгновение его веки сомкнулись, отсекая тусклый свет угасающего дня. Когда он снова открыл их, в них не было ни гнева, ни отчаяния. Было лишь тяжёлое, безоговорочное принятие.

— Значит… я виноват дважды, — прошептал он.

Его голос был тише шелеста бумаги под лапкой обезьянки. В этих трёх словах не было самоистязания или театральности. Было холодное, безрадостное осознание. Первая микротрещина в граните его контроля не просто появилась — она была признана, измерена и принята как данность.

Тишина, оставшаяся после ухода Уноханы, казалось, впитала в себя её последние слова, сделавшись ещё более плотной и звонкой. Масато несколько минут сидел неподвижно, его дыхание было настолько медленным и поверхностным, что грудь почти не поднималась. Затем, с глубоким, едва слышным вдохом, он поднялся. Движение его было плавным, но лишённым привычной лёгкости, будто на него надели невидимые тяжёлые одежды.

Он вышел из кабинета и направился вглубь здания Четвёртого отряда, в сторону спального крыла. Коридоры здесь были уже, стены выкрашены в более мягкие, пастельные тона, чтобы не раздражать глаза выздоравливающих. Воздух пах свежим бельём, воском для полов и слабым, но стойким запахом антисептика. Он прошёл мимо полуоткрытых дверей, за которыми слышался тихий шепот дежурных медиков, скрип кроватей, чьё-то прерывистое, но ровное дыхание. Никто не обратил на него внимания — лейтенант, совершающий обход, был привычной частью больничного пейзажа.

Он остановился у одной из дверей в самом конце коридора. Это была комната Ханатаро. Дверь была не заперта. Масато толкнул её, и она бесшумно отъехала, раскрывая небольшую, аскетичную комнату. Всё здесь было убрано с почти болезненной аккуратностью, которую Ханатаро выработал за годы учёбы и службы. Кровать застелена так, что ни одной складки, стол вытерт до блеска, немногочисленные личные вещи — зазубренная тренировочная деревянная катана, несколько свитков по медицине для начинающих, маленький глиняный горшок с неприхотливым кактусом на подоконнике — стояли на своих строго определённых местах. Лунный свет, проникавший через окно, серебрил край стола и часть одеяла.

Масато закрыл за собой дверь. Он стоял посреди комнаты, погружённый в эту тишину нарушенного порядка, и медленно закрыл глаза. Он сосредоточился, отсекая все посторонние мысли, все звуки из соседних палат, даже собственное тревожное дыхание. Он искал то, что не видел глаз, — тончайший, почти угасший след. След реяцу Ханатаро.

Сначала он ничего не чувствовал. Лишь холод ночного воздуха и слабый запах воска. Он искал одну-единственную нить в бесконечном клубке духовных давлений, наполнявших Сейрейтей: знакомое, теплое, немного неуверенное реяцу Ханатаро. Затем, на самом пределе восприятия, он уловил его. Едва тёплый, знакомый, словно запах зелёного чая и свежей бумаги, след духовного давления мальчика. Он висел в воздухе, призрачный и рассеянный, как пыльца.

Масато открыл глаза.

И мир изменился.

Сначала это было похоже на резкую боль, на укол иголки прямо в зрачки. Он моргнул, и когда веки снова поднялись, его серые глаза были охвачены мягким, но яростным внутренним огнём. Они светились ровным оранжево-золотистым сиянием, как расплавленный металл, а зрачки сузились, превратившись в тонкие вертикальные щели, похожие на кошачьи. Комната не просто стала ярче — она предстала перед ним в совершенно ином измерении. Воздух перестал быть пустым. Он кишел, пульсировал, был пронизан бесчисленными потоками духовной энергии — невидимыми реками, которые текли сквозь стены, пол, потолок, сквозь его собственное тело. Одни были холодными и медленными, как подземные воды, другие — тёплыми и быстрыми, как кровь. Он видел бледные, спящие ауры пациентов за стенами, видел тусклое свечение дерева и камня.

И он видел след Ханатаро. Теперь это был не запах, а яркая, хотя и быстро тающая, золотистая нить, протянувшаяся от кровати к двери и дальше, в коридор. Но его взгляд, неудержимый и проникающий, шёл дальше, глубже, чем он намеревался. Он не просто видел след — он видел само пространство, через которое этот след проходил. Он смотрел сквозь стены, сквозь этажи, сквозь расстояние. Мир представал перед ним в виде бесчисленных потоков света и цвета — холодные синие нити реяцу рядовых шинигами, спокойные зелёные токи духовных растений в садах, яркие всполохи тренирующихся бойцов. Он отсекал их все, как радист отсекает помехи, ища один-единственный, знакомый сигнал.

И там, в том самом месте, где тончайшая золотая нить реяцу Ханатаро обрывалась, будто перерезанная ножницами, он увидел Нечто.

Это было похоже на рану. На невидимую, кровавую рану на теле самой реальности. Воздух в том месте был не просто пустым. Он был… разорванным. Края невидимого разлома выглядели неровными, рваными, будто их растерзали изнутри гигантские когти. От них расходились тонкие, тёмные трещины, похожие на паутину, которые медленно, почти незаметно пульсировали, испуская неестественный, фиолетово-чёрный отсвет. Казалось, сквозь эту дыру в реальности подглядывает что-то чужое, что-то, для чего у него не было слов. Это не было пустотой. Это было активным, злобным разрывом, словно кто-то взял ткань мироздания и с силой разорвал её.

Глаза Масато дрожали от невыносимого напряжения. Яркий оранжево-золотой огонь в них вспыхивал и меркнул, не в силах выдержать увиденного. Это было не просто исчезновение. Это было насилие. Насилие над самой структурой мира.

Он с силой зажмурился, отшатнувшись назад и наткнувшись спиной на дверной косяк. Резкая, давящая боль позади глазных яблок заставила его на мгновение согнуться. Когда он снова, с трудом, открыл веки, комната была прежней — тихой, залитой лунным светом, обычной. Его глаза снова стали серыми и спокойными.

Но в памяти, словно выжженное раскалённым железом, осталось это видение — рваные, пульсирующие края разрыва в самом воздухе. Это было первое предвестие. И тишина комнаты Ханатаро теперь хранила в себе не просто отсутствие мальчика, а отголосок того уродливого шва на лице реальности, который только что открылся его взору.

Глава 42. Необузданная буря

Воздух в подземном канале, до сих пор бывший прохладным и влажным, внезапно сгустился и стал тяжёлым, словно его выварили в котле до состояния густого, неприятного бульона. Каменные стены, сложенные из грубых, потрескавшихся плит, по которым непрерывно сочилась влага, образуя на земле липкие лужицы, начали издавать едва уловимый, но нарастающий гул. Мелкие камушки и песчинки, застрявшие в щелях между плитами, вдруг пришли в движение, запрыгали на месте и посыпались