Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Тишина, повисшая между ними во дворе, была нарушена не звуком, а резким изменением ритма жизни отряда. Из главного корпуса донёсся стремительно нарастающий гул голосов, прерывистый, отрывистый стук быстрых шагов по каменному полу, скрип колёс тяжёлой каталки, с силой катящейся по коридору. Этот шум прибоя тревоги и срочности был знаком каждому в Четвёртом отряде лучше любого колокола.

Унохана и Масато встретились взглядами — короткий, безмолвный обмен, длившийся меньше мгновения. Затем она, не сказав ни слова, развернулась и бесшумно пошла к зданию, её длинные волосы отклонились назад от внезапно возросшей скорости. Масато последовал за ней, его бесшумная походка казалась неторопливой, но он без труда сохранял её темп.

Внутри царило сдержанное, организованное смятение. Медики столпились вокруг каталки, остановившейся посреди широкого прохода между коек. На белых простынях, уже пропитывающихся алым, лежал молодой шинигами в потрёпанной униформе Шестого отряда. Его лицо было бледным, как мел, губы синеватыми. Но главное было не в телесной ране — глубоком рваном разрезе на плече, из которого сочилась тёмная кровь. Главное было в нём самом. Воздух вокруг него дрожал и искрился, словно от зноя. Его духовное давление, его душа, была похожа на разбитый сосуд — она трепетала, пульсировала неровными, болезненными всплесками, вырывалась наружу и снова сжималась, угрожая разлететься на осколки.

Один из старших медиков, седовласый мужчина с усталым лицом, стоял над ним, его руки были окутаны зеленоватым сиянием стандартного кайдо. Но свет мерцал, отскакивал от невидимой баррикады, не в силах проникнуть внутрь и стабилизировать бушующую духовную субстанцию. Капли пота катились по виску лекаря.

— Не получается, — его голос был сдавленным от напряжения. — Душа не принимает энергию. Она… рвётся.

В этот момент толпа расступилась, пропуская Унохану. Она подошла к каталке, её взгляд скользнул по ране, но задержался на всём теле пациента, словно видя не плоть, а тот самый разрывающийся кокон души. Она медленно подняла руку, её пальцы начали складываться в сложную печать для применения более мощного заклинания.

Но прежде чем её пальцы приняли нужное положение, с другой стороны каталки возник Масато.

Он не толкался, не произносил команд. Он просто оказался там, и люди инстинктивно отдалилились, давая ему пространство. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Он не смотрел на Унохану, не спрашивал разрешения. Его внимание было целиком поглощено раненным.

Он не стал складывать руки для заклинания. Не произнёс ни единого слова инкантации. Он просто протянул правую руку и указательным пальцем, мягко, почти невесомо, коснулся области над сердцем шинигами, в самое эпицентр духовного шторма.

И из кончика его пальца, бесшумно и плавно, вырвался поток энергии. Но это не было ни зеленоватым сиянием стандартного кайдо, ни голубым пламенем его феникса. Это был чистый, изумрудно-зелёный свет, холодный и живой, как светлячок в ночи. Он не обжигал, не пульсировал. Он струился, как вода, заполняя собой невидимые трещины.

Под его пальцем бушующее, рвущееся наружу духовное давление начало утихать. Дикие, хаотичные всплески реяцу стали укладываться в ровный, спокойный ритм. Свет, исходящий от его пальца, был настолько сконцентрированным и контролируемым, что не рассеивался в воздухе, а уходил точно в цель, словно тончайшая игла, сшивающая разорванную ткань души. Глубокий разрез на плече шинигами не затянулся мгновенно — это было бы уже чудом, а не исцелением, — но кровотечение остановилось, а края раны очистились и слегка подтянулись, как будто за неделю покоя.

Всё заняло не больше десяти секунд. Масато отвёл палец. Зелёный свет исчез, не оставив после себя ни следа в воздухе. Дыхание раненого, ранее прерывистое и хриплое, выровнялось, стало глубоким и спокойным. Его духовное давление стабилизировалось, превратившись из грозящего взорваться котла в ровно горящий огонь.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь теперь уже ровным дыханием пациента, раздался тихий, полный облегчения вздох. Его издала молодая медик с золотистыми волосами, стоявшая по другую сторону каталки. Она смотрела на Масато широко раскрытыми, сияющими от восхищения глазами, и на её губах играла радостная, почти восторженная улыбка.

— Масато-сама, это было что-то невероятное! Как вы это сделали?!

И в этот самый момент взгляд Масато встретился с взглядом Уноханы.

Она смотрела на него через каталку, и её лицо было лишено привычной маски. В её тёмных, бездонных глазах смешались сложные, почти нечитаемые эмоции. Была в них гордость — та самая, с которой мать наблюдает, как её взрослый сын справляется с делом, некогда бывшим лишь её уделом. Было в них и нечто иное, хищное и оценивающее — холодный расчёт хищника, который видит перед собой не ученика, а равного, чью силу и потенциал он наконец признал в полной мере. И, словно тонкая тень, скользнувшая по воде, в уголке её глаза мелькнула искорка чего-то острого и ревнивого, когда её взгляд на мгновение переметнулся на сияющее лицо молодой целительницы, а затем снова, с удвоенной интенсивностью, вернулся к лицу Масато.

Она не сказала ни слова. Просто медленно, почти незаметно кивнула. Всего один раз. И в этом кивке было всё: признание, одобрение, и безмолвное напоминание о том, кому принадлежит Масато.

После того, как раненого шинигами из Шестого отряда перевезли в палату для дальнейшего наблюдения, а толпа медиков рассеялась, возвращаясь к своим обязанностям, в воздухе главного корпуса ещё витало напряжение. Масато ненадолго задержался, чтобы отдать тихие распоряжения относительно ухода за пациентом, а затем направился в сторону архивов, чтобы наконец заняться отложенными отчётами. Он шёл по длинному, широкому коридору, стены которого были выложены гладким, прохладным камнем светло-песочного цвета. Высокие арочные окна пропускали мягкий послеполуденный свет, который ложился на пол ровными, удлинёнными прямоугольниками. В воздухе пахло воском для дерева, старым пергаментом и всё той же, неистребимой сладковатой смесью трав и антисептика.

Его шаги были бесшумными, его мысли всё ещё возвращались к тому зелёному пламени, что струилось из его пальца, и к тяжелому, многозначительному взгляду Уноханы. Он почти достиг поворота, ведущего в восточное крыло, когда с противоположного конца коридора появилась другая фигура.

Он шёл неспешной, размеренной походкой, его высокий рост и широкая стать казались ещё более внушительными в полумраке дальнего конца прохода. Каштановые волосы, зачёсанные назад, и капитанское хаори с символом Пятого отряда выделялись на этом тёмном фоне. Это был капитан Сосуке Айзен.

Они приближались друг к другу, их