Блич: Целитель - Xiaochun Bai

и корпуса, острие ее меча пронеслось в сантиметре от его шеи, и он почувствовал легкое движение воздуха. А против низкого удара он не прыгнул, а резко поднял переднюю ногу, позволив клинку пройти под ней, и тут же, почти не касаясь земли, поставил ее обратно, сохраняя равновесие.

Он не контратаковал. Каждое его движение было защитным, реактивным. Он читал ритм ее атак, предугадывал связки и разрывал их, не вступая в силовое противостояние. Его меч был не оружием нападения, а щитом, постоянно находящимся в движении, отскакивающим, отклоняющим, направляющим смертоносную сталь мимо себя.

Они двигались по двору, их силуэты сливались и вновь разделялись в солнечном свете. Скрежет и звон стали стали пунктиром, отмечающим их смертельный танец. Никто не кричал, не произносил заклинаний. Было лишь ровное, контролируемое дыхание Уноханы и чуть более слышное, но все так же лишенное паники, дыхание Масато. Он не отступал к стене, не позволял загнать себя в угол. Он отходил по диагонали, по спирали, постоянно сохраняя пространство для маневра.

На его черном кимоно, в районе плеча, появился новый разрез — след от удара, который он не смог избежать полностью, но смог обратить из смертельного в просто опасный. Кровь еще не проступила, но белая подкладка ткани уже была видна, как молния на темном небе. Он игнорировал это, его взгляд был прикован к ее глазам, к ее плечам, к малейшему напряжению мышц, предвещавшему следующий выпад.

Он не побеждал. Но он все еще стоял. И в условиях боя с капитаном Четвертого отряда, с легендарной Уноханой Рецу, это было равноценно чуду.

_____________***______________

Солнце начало клониться к закату, и свет в замкнутом пространстве двора стал длиннее, золотистее и гуще. Длинные тени от Уноханы и Масато вытянулись, перекрывая идеальный зеленый квадрат травы причудливыми, искаженными силуэтами, которые сплетались и расходились в их смертельном танце. Воздух, некогда неподвижный, теперь был наполнен теплым дыханием двух воинов и едва уловимым запахом нагретого за день камня и растертой в пыль травы.

Темп боя изменился. Яростные, скоростные серии атак Уноханы сменились на более размеренные, но не менее опасные одиночные выпады. Она словно проверяла его выносливость, его способность сохранять концентрацию, когда мышцы горят от усталости, а разум затуманен длительным напряжением. Ее улыбка стала менее хищной и более… оценивающей, почти довольной.

Она нанесла удар — не быстрый, а тяжелый и подавляющий. Ее клинок опустился сверху по диагонали, цель — его плечо, уже отмеченное разрезом. Это был удар, рассчитанный не на хитрость, а на чистую силу, чтобы проверить, не ослабли ли его руки.

Масато встретил удар не полным блоком, а подставкой своего клинка под острым углом. В момент соприкосновения он не сопротивлялся напрямую. Вместо этого его запястье и локоть согнулись, а все его тело — от стоп, впившихся в землю, до плеч — совершило волнообразное движение назад, поглощая и рассеивая ударную волну. Его клинок, находясь под давлением, описал небольшую круговую траекторию, отводя ее лезвие в сторону, так что оно со скрежетом соскользнуло с его гарды и ушло вниз, врезавшись острием в землю у его ног.

Он не воспользовался этим моментом для контратаки. Он просто отступил еще на шаг, его меч снова занял нейтральную позицию. Дыхание его было глубже, чем в начале боя, и на его висках и шее блестела влага, пропитывая темные волосы у лба и на затылке. Его кимоно в районе спины тоже потемнело от пота.

Унохана выдернула свой меч из земли, не поднимая ни единой травинки — настолько точным и контролируемым было ее движение. Она не атаковала снова сразу. Она стояла, наблюдая за ним, ее грудь также слегка вздымалась, что было единственным видимым признаком того, что эта схватка что-то стоила и ей.

— Достаточно, — произнесла она наконец, и ее голос прозвучал громко в наступившей тишине после скрежета стали.

Она не сказала «сдавайся» или «победа за мной». Она сказала «достаточно». Это было констатацией того, что цель достигнута. Ее клинок медленно, с тем же церемониальным спокойствием, скользнул обратно в ножны. Звук, с которым сталь вошла в сая, был тихим и окончательным.

Масато не опустил свой меч сразу. Он несколько секунд стоял в стойке, его тело и разум все еще были настроены на бой, как струна, все еще вибрирующая после того, как музыкант убрал палец. Затем, медленно, его мышцы начали расслабляться. Он так же плавно вложил Хоко в ножны. Звук был едва слышен.

Он выпрямился во весь свой рост. Его плечи горели, в предплечье отдавалась ноющая боль от бесчисленных блоков и отводов, а разрез на плече начинал саднить, обещая завтра оставить яркий синяк. Он провел тыльной стороной ладони по лбу, смахивая капли пота.

Они стояли друг напротив друга в багровеющих лучах заходящего солнца. Никто не был повержен. Никто не был побежден. Но что-то важное, невысказанное, произошло в этом дворе за прошедшие минуты, что-то, что не требовало слов. Унохана смотрела на него не как на ученика, а как на состоявшегося бойца. А Масато, стоя перед ней, дыша тяжелым, но ровным воздухом, чувствовал не страх и не истощение, а глубокое, безмолвное удовлетворение. Он пережил еще одну встречу с адом. И на этот раз ему для этого не понадобилось прятаться.

Солнце почти скрылось за высокой каменной стеной, окрашивая небо в густые цвета угасшего угля и расплавленной меди. Длинные синие тени заполнили внутренний двор, и только верхушки деревьев за стеной еще купались в последних лучах. Воздух остывал, и в нем снова, сквозь запах взбитой травы и пота, проступил знакомый аромат лечебных трав и сухих цветов.

Унохана не уходила сразу. Она стояла, наблюдая, как Масато медленно подходит к каменному парапету, где аккуратно лежал его сложенный серый хаори. Его движения были теперь чуть более тяжелыми, продуманными, в них читалась усталость от перенапряжения мышц и постоянной ментальной концентрации. Он взял хаори, развернул его и с той же методичностью, что и перед боем, надел на плечи. Ткань мягко легла на его разгоряченные плечи, и он застегнул застежку, поправил воротник.

Он чувствовал ее взгляд на себе. Это был не взгляд начальника, оценивающего подчиненного, и не взгляд учителя, проверяющего ученика. Он был тяжелее, глубже. В нем была странная смесь гордости, одобрения и чего-то еще… чего-то охраняющего, почти тревожного. Так смотрят не на того, кто прошел испытание, а на того, чью потерю уже