Блич: Целитель - Xiaochun Bai

лепесток, лежащий на столе — легкий, едва уловимый сдвиг, словно от открытой и тут же закрытой двери в дальнем конце коридора. Но давление, тихое и тяжелое, разлилось по помещению, наполнив собой каждый уголок.

Тень, длинная и бесформенная, упала на его стол, перечеркнув солнечный луч, в котором все еще копошилась Коуки, теперь с интересом разглядывавшая украденную кисть. Эта тень легла поверх его бумаг, поверх его рук, не затемняя их, но как бы уплотняя пространство вокруг. Воздух стал гуще, запахи лекарств — острее.

Масато не обернулся. Он не замер, не вздрогнул, его дыхание не сбилось. Он просто медленно, с той же методичностью, опустил кисть в тяжелую бронзовую подставку, убедившись, что она встала идеально ровно. Затем его рука поднялась, и длинные пальцы провели по его виску, отводя назад ту самую непослушную прядь каштановых волос, что вечно выбивалась из хвоста. Движение было до обидного обыденным, рутинным, лишенным малейшего признака тревоги.

Только после этого, словно завершив необходимый ритуал, он мягко развернулся на деревянной скамье. Скрип дерева под его весом прозвучал невероятно громко в новой, изменившейся тишине.

Позади него, в двух шагах, стояла Рецу Унохана. Казалось, она стояла там всегда, сливаясь с глубокой тенью, отбрасываемой одним из массивных деревянных стоек. Ее стройная фигура была облачена в стандартное кимоно капитана, белое хаори лежало на ее плечах без единой складки. Ее руки были скрыты в широких рукавах, сложены на животе. Ее лицо, обычно озаренное мягкой, целительной улыбкой, сейчас было спокойным и невозмутимым. Но именно в этой абсолютной невозмутимости и таилось нечто, от чего по коже бежали мурашки. Ее взгляд, темный и глубокий, был устремлен на него, и в его глубине не было ни доброты, ни привычного профессионализма. Это был взгляд, который помнил тысячелетия, и в котором отражалась не текущая тишина лечебного зала, а гул бесчисленных полей сражений.

Она не произнесла его имени сразу. Секунда тянулась, наполняясь весом ее молчаливого присутствия.

— Масато… — наконец, прозвучал ее голос. Он был тихим, ровным, почти ласковым, но каждый слог в нем был отточен, как лезвие. — Сегодня очень скучный день, не правда ли?

Фраза повисла в воздухе. Эти слова не имели ничего общего с обычной человеческой скукой. Они были тихим кодом, знаком, который он научился читать за долгие годы. Это было не констатацией факта, а констацией готовности. Предупреждением, которое не нуждалось в уточнении.

Масато встретил ее взгляд. Его серые глаза не отразили ни страха, ни сопротивления, лишь спокойное, усталое понимание. В уголках его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее ироничную усмешку, лишенную всякой радости. Он уже давно перестал воспринимать эти моменты как угрозу. Они стали частью ландшафта его жизни, таким же естественным, как смена дня и ночи, как необходимость дышать.

Он медленно поднялся со скамьи. Дерево под ним тихо вздохнуло, освободившись от его веса.

— Тогда… начнем? — произнес он тем же ровным, слегка усталым тоном, каким минуту назад объяснял новичку тонкости Бакудо. В его голосе не было вызова, не было готовности к бою. Было лишь простое, безразличное принятие неизбежного.

Она развернулась и вышла из зала, не оглядываясь, не проверяя, идет ли он за ней. В этом не было необходимости. Ее уход сам по себе был приказом, непреложным, как движение планеты. Масато последовал за ней на расстоянии ровно трех шагов. Его шаги были бесшумными, но не крадущимися, а такими же экономичными и выверенными, как и все его предыдущие движения. Они прошли через пустые, залитые послеобеденным солнцем коридоры, где их силуэты на мгновение отбрасывали длинные тени на полированные стены, и вышли через тяжелую деревянную дверь, ведущую во внутренний двор Четвертого отряда.

Воздух снаружи был неподвижным и густым. Двор, окруженный высокой каменной стеной, представлял собой идеальный квадрат, застеленный коротко подстриженной травой. Каждая травинка казалась подстриженной под одну линию, создавая бархатистую, неестественно ровную поверхность, напоминающую зелёное бильярдное сукно. Ни единого сорняка, ни проплешины, ни случайного опавшего листа. Эта идеальная гладкость была результатом не только усердия садовников, но и следствием особой, умиротворяющей атмосферы, которую годами накапливал отряд целителей. Запах был другим, нежели в помещении: свежая, скошенная зелень смешивалась со сладковатым ароматом цветущих целебных кустарников, высаженных вдоль стен, и все той же, но теперь приглушенной, нотой лекарственных трав, витавшей в самом воздухе Сейрейтея.

Унохана остановилась в центре этого зеленого ковра, повернулась к нему и замерла. Ее поза была расслабленной, руки по-прежнему скрыты в рукавах. Она была подобна статуе, вокруг которой застыло само пространство.

Масато остановился у края травяного поля. Его лицо было бесстрастным. Он не смотрел на нее, его взгляд был обращен внутрь себя. Медленно, с той же обстоятельностью, с какой он работал с бумагами, он поднял руки к застежке своего серого хаори. Металлическая застежка отщелкнулась с тихим, четким звуком, который был отчетливо слышен в звенящей тишине. Он снял хаори с плеч, взяв его за воротник. Ткань, тяжелая и плотная, мягко шуршала в его пальцах.

Он не бросил ее на землю, не перекинул через ближайшую скамью. Вместо этого он развернул ее, аккуратно встряхнул, чтобы расправить невидимые складки, и, найдя взглядом низкий каменный парапет у стены, ровными, неторопливыми шагами подошел к нему. Каждое его движение было частью молчаливого ритуала. Он бережно сложил хаори пополам, тщательно совместив рукава и полы, затем еще раз, превратив его в аккуратный, ровный прямоугольник. Он положил сложенную одежду на гладкую поверхность камня, поправил ее ладонью, убедившись, что она лежит идеально ровно, параллельно краю парапета.

Только тогда он повернулся и медленно направился к центру двора, навстречу Унохане. Теперь на нем оставалось лишь стандартное черное кимоно шинигами, подпоясанное темным кушаком. Его руки снова были обнажены до плеч. В его походке не было бравады, не было боевой стойки. Была лишь абсолютная готовность. Он не был одержимым фанатиком, не был чудовищем, жаждущим крови, не был героем, готовящимся к подвигу. В этой последовательности бесшумных, лишенных суеты действий, в этой почти церемониальной подготовке, был виден лишь один образ — образ мастера. Человека, который давно перестал бояться предстоящего, потому что принял его как неотъемлемую, пусть и суровую, часть своего существования. Тот робкий ученик, что когда-то прятался за щитами Кидо, остался далеко в прошлом. Подходя к Унохане, он был совершенно иным человеком.

Она не приняла боевую стойку. Не было ни взмаха рукава, ни смены выражения. Просто в один момент она стояла