Блич: Целитель - Xiaochun Bai

их» — разорвёт всё: и его покровительство, и тайну Урахары. Но молчание в её присутствии вкусно горчило: оно могло показаться подтверждением.

Он решил поступить так, как делал тысячу раз до этого: дать частичную правду, чтоб не выдать сути.

— Я помог подготовить лекарство, — сказал он. — У нас были доноры по реяцу, которые… помогали задержать процесс. Я был нужен для стабилизации. Я не в курсе деталей побега. Не знаю, кто и как ушёл.

Унохана на мгновение закрыла глаза. В её дыхании будто прошла задержка: она мерила вес сказанного.

— Ты не в курсе, — прошептала она. — А в кармане твоего хаори я нашла пыль. Не та, что в лаборатории — какая-то иная. Твоя фраза о «подготовке лекарства» не объясняет её.

Масато чувствовал, что решение принимается сейчас: либо он начнёт рубить правду в клочки и отдаст их по кусочку, либо попадает под нож методичного расследования Уноханы. Он попытался сыграть на уважении:

— Я был там, — признал он негромко. — Но я не брал участия в… побеге. Моя задача — помочь тем, кто ещё держится. Я остался, чтобы прикрыть следы, чтобы никто не догадался, куда их увели.

Унохана рассмеялась — тихо, без веселья. Смех был коротким, похожим на потрескивание сухой древесины.

— «Прикрыть следы», — повторила она, и в её голосе слышался не сарказм, а интерес: что за прагматик сидит рядом с ней. — Ты говоришь о прикрытии, а твоя рука пахнет беглой кошки и запыльённые крыши. Твои глаза не говорили того, что ты говорил, Масато. Они говорят мне то, что ты хочешь спрятать.

Ещё одна пауза. Он видел, как в уголке её рта играют тени. Она не спешила ни с обвинением, ни с прощением. Её стиль — медленный, почти хирургический.

— Ты помог им уйти, — сказала она в итоге. — И остался. Правильно?

Масато почувствовал, как весь мир сжал его в кулак. Он мог назвать это предательством, мог сказать «моральный выбор», мог использовать любую красивую фразу, чтобы обрамить свои действия. Но перед Уноханой красивые фразы были пустыми бинтами. Она требовала фактов.

— Я остался, — ответил он прямо. — Чтобы стереть следы, чтобы никто не понял, куда они ушли. Чтобы их шансы на жизнь были выше. Я не рассчитывал, что это получится без крови.

Она приблизилась ещё чуть-чуть. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его, и он мог различать мельчайшие детали: тонкие капилляры в уголках глаз; лёгкий рубчик от старого шрама, едва заметный на шее; пятно от краски на подоле халата — возможно, от тех инструментов, что она сама использовала в молодости.

— И что ты предлагаешь теперь? — спросила она, тихо, почти как просьбу.

— Я… не знаю, — выдохнул Масато.

Эти три слова вышли из него слишком быстро, будто сами сорвались, ещё до того, как успели пройти через фильтр осторожности. Он почти услышал, как они отдались в комнате глухим эхом, смешиваясь с запахом тёплого воздуха и влажной древесины.

Её рука, всё ещё лежащая на его груди, не убралась.

Но и не прижимала сильнее.

Унохана медленно подняла взгляд на его лицо — чуть выше, чуть глубже, словно изучала не глаза, а то, что скрыто под ними. В тусклом свете её зрачки едва заметно расширились, будто она прислушивалась не к словам, а к самому оттенку его тишины.

— Не знаешь… — повторила она почти шёпотом.

Никакого упрёка.

Но и никакого прощения.

Пауза.

Такая длинная, что казалось, время в комнате стало густым, как смола.

Её пальцы наконец оторвались от его груди.

Медленно.

Почти лениво.

Как будто она отдирала ладонь от холодного стекла.

Масато сделал полный вдох — первый за несколько секунд.

Плечи ощутимо опали.

Но расслабиться он не успел.

Одним тихим движением Унохана поправила прядь своих распущенных волос, перебросив её за плечо — и только тогда в её лице появилось новое, едва заметное изменение.

Не улыбка.

Но и не холод.

Скорее… усталость?

Как будто весь её строгий, опасный облик — это броня, которую она носит слишком давно, и сейчас она позволила одной пластине чуть сдвинуться.

Она смотрела на него так, как смотрят на человека, который сам себя загнал в яму и теперь стоит в ней по колено, но всё ещё делает вид, что это лужа.

— Ты помогал ей? — спросила она наконец.

Имя не прозвучало.

Но оно висело между ними.

Как лезвие, которое она не вытаскивает, но всегда держит под рукой.

Масато вдохнул неровно.

— Нет, — сказал он.

— Не ей.

И эта маленькая деталь, произнесённая достаточно искренне, чтобы прозвучать настоящим отказом, будто щёлкнула невидимым переключателем внутри капитана.

Она моргнула.

Всего один раз.

Но взгляд стал мягче — как если бы тугая петля, которую она держала за оба конца, чуть расслабилась.

— Не она… — прошептала Унохана.

Тон её был странным. Тише, чем обычно.

Словно она не повторяла, а пробовала слово на вкус, решая, верить или нет.

Она приблизилась чуть ближе — на один шаг, на одно дыхание — так, что расстояние между ними снова стало слишком личным. Её длинные распущенные волосы слегка скользнули по его рукаву.

— Тогда кто? Кому ты помогал? — спросила она.

Вопрос был ровным.

Даже спокойным.

Но что-то в нём ощущалось… дрожью?

Не в голосе — в глубине самого вопроса.

И Масато догадался.

Она ревновала Йоруичи.

Она ревновала лояльность.

Доверие.

Факт, что её офицер — её, под её командованием, под её взглядом — выбрал быть рядом с кем-то ещё, в чужой ночи, в чужой опасности.

И эта ревность была не романтической, не личной — она была собственнической, строгой, древней, как её собственная тень.

Он поднял взгляд.

— Я… — начал он медленно.

— Я помогал тем, кого нужно было спасти.

Её веки опустились на долю секунды — не полностью, но достаточно, чтобы её глаза стали тонкой серебристой линией.

— Тем пленникам, из-за которых столько шумихи, — добавил он.

В момент, когда эти слова прозвучали, в комнате будто прошёл тихий, плотный ветер.

Не настоящий.

Но ощутимый.

Унохана замерла.

Не удивилась.

Не дрогнула.

Но что-то в её выражении