Блич: Целитель - Xiaochun Bai

class="p1">Он точно знал, куда ставить ноги, чтобы звук был как можно меньше — там, где древесина была толще, темнее, плотнее.

Через несколько минут переход упёрся в ещё одну щель — на этот раз выходящую уже на крышу.

Старая задвижка была покрыта пылью, но не заржавела.

Он приподнял её медленно, как будто открывал глаза больному, чтобы не потревожить его сон.

Свежий ночной воздух ворвался внутрь, тронув кожу прохладой.

И Масато выбрался наружу.

Ночной Сейрейтей раскинулся перед ним, как огромная сеть светлых и тёмных линий.

Крыши были разного цвета — серые, выбеленные луной, слабые голубые блики у водостоков.

Каменные стены ниже отсвечивали мягким холодным светом отражённой лунной дорожки.

Защитные фонари вдоль улиц горели ровно — маленькие янтарные точки, которые мерцали в глубине кварталов, создавая иллюзию спокойного города.

Но Масато чувствовал — воздух здесь был тревожным.

Слишком лёгким, слишком звенящим, словно над ним кто-то натянул тонкую струну.

Где-то вдалеке раздавались глухие гонги — их звук не доходил до крыш, был еле слышен, но ритм выдавал тревогу.

Дежурные патрули сменяли друг друга в два раза чаще.

Доносились шаги, но они были далеко — на земле, а не здесь, наверху.

Масато встал на край крыши.

Ноги стояли на поверхности мягко, как будто он был частью этого здания.

Он посмотрел влево — широкая, вытянутая крыша соединяла складские постройки 10-го отряда и небольшие жилые помещения рядовых.

Вправо — длинный защитный проход 2-го отряда, где всегда были патрули.

А прямо перед ним — тянулся путь к восточной стороне Сейрейтей, туда, где находился 4 отряд.

Он переместил центр тяжести на переднюю часть ступней.

И шагнул.

Он не прыгал как Йоруичи— он скользил.

От крыши к крыше.

Тень переходила вместе с ним, словно повторяя каждый жест.

Когда ноги касались поверхности, он использовал ровно столько силы, сколько нужно, чтобы не скрипнула черепица.

Каждый новый прыжок — короткий, едва заметный.

Он не создавал дуги в воздухе, не оставлял силуэт на фоне луны.

Он избегал света так, будто знал, как он падает ещё до того, как светильник отдаст своё тепло.

Сейрейтей ночью был совсем другим.

Дома становились выше, чем днём — тени делали их массивнее.

Узкие переулки казались бездонными.

Каждый изгиб крыши был похож на волны, застывшие во времени.

Он ощущал каждый порыв ветра.

Будто город дышал под ним.

Иногда он задерживал движение — когда далеко внизу проходила смена стражников.

Они шли с факелами, их свет ослеплял собственные глаза, и никто из них не поднимал головы вверх.

Патрули шли уверенно — но следов, которые мог бы заметить кто-нибудь внимательный, Масато не оставлял вовсе.

Он был частью ночи.

Через некоторое время крыши стали ниже.

Отрядные кварталы отличались от центральных:

всё было аккуратнее, ровнее.

Крыши — чистые, гладкие, выметенные.

На подоконниках — свёрнутые полотна, оставленные сушиться.

Тонкие бумажные фонари под ветром тихо шевелились, словно вздыхали.

Когда он оказался рядом с территорией Четвёртого отряда, воздух поменялся.

Здесь пахло лечебными травами, водой, рисовой бумагой, чистыми бинтами.

Окна были закрыты, но внутри зданий ощущалась жизнь — больные, дежурный персонал, тихие шаги.

Это был дом.

Его дом.

Он спрыгнул на низкую каменную стену, которая отделяла внутренний двор от крыши административного корпуса.

Падение было почти неслышным: мягкое приземление на носки, балансировка руками.

Двор был пуст.

Ровные дорожки, ровные кусты.

Луна отражалась в каменистой поверхности малых прудов.

Он пересёк всё пространство быстрым, плавным шагом.

Дверь его комнаты была закрыта.

Поставленная на ночь засова — обычная вещь.

Он скользнул внутрь через боковое окно, которое всегда оставлял чуть приоткрытым, чтобы не душиться закрытым воздухом. Оно до сих пор было открыто от недавних действий Йоруичи.

Тонкая бумага чуть дрогнула от его движения.

Комната встретила его привычной тишиной:

ровный запах лекарственных трав, аккуратная койка, письменный стол с ровно уложенными свитками, маленькая стопка бинтов, приготовленных для утреннего обхода.

Он закрыл окно.

Тени на полу укоротились.

Масато сел на край кровати и выдохнул — тихо, уставшим, почти хриплым звуком.

Он был дома.

Он тут же опустился на кровать.

Масато сидел на краю постели, ладони упирались в колени, дыхание постепенно возвращалось к привычному ритму.

Комната была тёмной, спокойной, почти безопасной.

На полу — мягкая полоска тусклого света от лунного блика, пробивающегося через щёлку в бумажной раме окна.

Лечебные травы в маленькой корзине у стены испускали тонкий запах сушёного шалфея, и этот запах — обычно успокаивающий — сейчас казался слишком резким, словно приглушал остатки чужой боли, которую он ощущал в себе.

Он хотел закрыть глаза лишь на мгновение, позволить телу расслабиться.

Мышцы ныли под кожей — особенно плечи, забитые от лазов и прыжков, и запястья, ещё помнившие вибрацию Шириу.

Но стоило ему глубоко вдохнуть…

…как воздух в комнате изменился.

Сначала — еле уловимо.

Тонкая грань, похожая на что-то неосязаемое… словно кто-то вошёл босыми ногами по мягкой земле — без звука, но с присутствием.

Потом — резче.

Комната будто стала меньше.

Тени на стенах — плотнее.

Запах лечебных трав вдруг смешался с чем-то ещё…

Холодным.

Чистым.

Острым, как свежий металлический клинок.

Масато медленно поднял взгляд.

И понял, что он не один.

Она стояла у двери.

Не шумела.

Не дышала громко.

Не создавалось впечатления, будто она только вошла — скорей как будто она всегда была здесь, просто он раньше не замечал.

Унохана Рецу.

Но не та Унохана, которая встречала целителей утром мягкой улыбкой и вежливым поклоном.

Не та, чей голос всегда был тёплым и спокойным, словно вода в чаше.

У этой волосы были распущены.

Гладкие, тёмные, падающие по плечам и дальше — как полотно ночи, которое растекается по комнате.

Пряди слегка касались пола, ложились вдоль стены, будто тени удлинялись из-за них.

И самое главное — на её губах не было улыбки.

Её лицо — спокойное, ровное, но не мягкое.

А шрам, тонкая линия, пересекающая грудь и исчезающая под кимоно, был виден отчётливо, потому что ткань чуть разошлась при движении.

Глаза её — спокойные, холодные, глубокие — смотрели прямо в него.

Словно видели всё.

— Масато…

Голос был ровный.

Не громкий.

Но от него мурашки пробегали