Блич: Целитель - Xiaochun Bai

жест был выверен, экономичен и доведён до автоматизма. Длинные, каштановые волосы, некогда свободно рассыпавшиеся по плечам, были теперь аккуратно собраны в низкий, тугой хвост у основания шеи, открывая высокий лоб и чёткую линию скул. Лишь несколько упрямых прядей выбивались из общей массы, мягко обрамляя лицо.

На нём был не стандартный наряд лейтенанта, а серый, удлинённый хаори из плотной, но мягкой ткани. Он был прямого кроя, без лишних украшений, и его полы почти касались пола, когда Масато сидел. Значок лейтенанта Четвёртого отряда был аккуратно прикреплён к ткани на левом плече, поблёскивая в косых лучах солнца. Длинные, тонкие пальцы, пальцы хирурга и целителя, лежали на поверхности стола, время от времени перебирая страницы. Они казались спокойными, но готовыми в любой миг преобразиться в инструмент точного жеста или сложной печати кидо.

Рядом, на краю стола, устроилась его вечная спутница — золотошёрстая обезьянка Коуки. Её маленькое тельце было напряжено в концентрации, блестящие чёрные глазки были прикованы к дорогой кисточке для каллиграфии, которую Масато отложил в сторону. Словно тень, она скользнула по полированной древесине, её цепкие пальчики обхватили ручку кисти, которая была почти такого же размера, как и она сама. Не делая ни звука, обезьянка отступила назад, затаскивая свою добычу, оставляя на идеально чистой поверхности стола едва заметный след от влажной лапки.

Масато заметил это движение краем глаза. Он не одёрнул её, не сделал строгого замечания. Вместо этого уголки его губ дрогнули, сформировав едва уловимую, почти невидимую улыбку. Она не дошла до его глаз, серых и глубоких, которые продолжали спокойно скользить по тексту отчёта, но на мгновение смягчила обычно невозмутимые черты его взрослого, повзрослевшего лица. Он не потянулся, чтобы вернуть кисть, не отвлёкся от работы. Он просто позволил этому маленькому хаосу существовать в своём идеально упорядоченном мире, приняв его как неотъемлемую часть тишины этого утра. Это было мягкое, почти незаметное напоминание, что за этой новой, отполированной до блеска оболочкой спокойной уверенности, всё ещё скрывался тот самый человек.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь высокое окно, медленно смещался по полированному полу, пока не коснулся края стопки свежих свитков, принесенных с утреннего обхода. Масато уже заканчивал сверять последний отчет, его открытая ладонь лежала на листе, удерживая его на месте, когда тишину процедурного зала нарушил нерешительный скрип двери.

На пороге стоял молодой шинигами, вероятно, один из новобранцев, чьи имена Масато уже знал, но чьи лица еще не успел как следует запомнить. Парень, казалось, замер в нерешительности, его пальцы нервно перебирали край белого халата. Воздух в зале, только что бывший абсолютно неподвижным, дрогнул, приняв в себя это новое, робкое присутствие.

Масато не поднял головы сразу, давая юноше время собраться с мыслями. Он медленно, без малейшей спешки, дописал последний иероглиф, поставил свиток в сторону и лишь тогда поднял взгляд. Его серые глаза, спокойные и лишенные какого-либо осуждения, мягко сфокусировались на посетителе.

— Лейтенант Шинджи… — голос юноши прозвучал чуть громче, чем он, вероятно, планировал, и он тут же смущенно сглотнул. — Прошу прощения за беспокойство. Можно задать вопрос о Кидо?

Масато кивнул, жестом приглашая его подойти ближе. Его движения были плавными, лишенными резкости, и это, казалось, немного успокоило новичка. Тот подошел, почти неслышно ступая по каменным плитам, и протянул небольшой, испещренный пометками листок бумаги.

— Речь идет о Бакудо номер тридцать девять, «Энкосен»… — начал он, и слова полились быстрее, выдав накопленное напряжение. — Я пять раз перепроверял формулу сосредоточения реяцу, как описано в учебнике Академии. Теоретически, сеть должна формироваться стабильно, но на практике духовные частицы рассеиваются еще до завершения визуализации. Я… я не понимаю, где допускаю ошибку.

Он замолчал, ожидая либо снисходительной улыбки, либо сухого указания на страницу. Но ничего этого не последовало. Масато взял листок, его взгляд скользнул по записям. Он не спешил. Его пальцы легли на бумагу, и можно было разглядеть едва заметные шрамы и следы от старых ожогов на его открытых руках — безмолвные свидетельства сотен тысяч точно таких же тренировок, растянувшихся на долгие десятилетия.

— Учебник Академии описывает идеальную модель, — его голос прозвучал тихо, но с такой отчетливой ясностью, что в него даже не нужно было вслушиваться. — Но… Он не учитывает микроколебания плотности реяцу в воздухе, которые всегда присутствуют в старых помещениях Сейрейтея. Особенно здесь, в Четвертом отряде, где столетиями накапливалась лечебная энергия.

Он отложил листок и поднял руку. Его пальцы сложились в изящную, отточенную годами печать. Никакого произнесения заклинания, никакой демонстрации силы — лишь сконцентрированное, абсолютно точное движение. В воздухе перед ними, на уровне груди, на мгновение возникла нежная, мерцающая сеть из духовных частиц, сложившихся в форму идеального небольшого, круглого щита. Через секунду он так же бесшумно растворился.

— Ты не ошибся в формуле, — так же спокойно продолжил Масато, опуская руку. — Ты слишком жестко следуешь ей. Ты должен не вырезать щит по чертежу, а сплетать его, как паутину. Чувствуй сопротивление среды и не форсируй процесс. Попробуй снова, но не в тренировочном зале, а здесь, в коридоре. И сосредоточься не на удержании формы, а на том, чтобы позволить ему естественно лечь в пространство.

Молодой медик смотрел то на исчезнувший щит, то на лицо лейтенанта, и напряжение в его плечах наконец ушло, сменившись сосредоточенным пониманием.

— Спасибо, лейтенант! — он поклонился, на этот раз увереннее. — Я… я попробую именно так.

Масато лишь вновь коротко кивнул, и его взгляд уже возвращался к бумагам на столе, не как к бегству от разговора, а как к естественному продолжению работы. Юноша, уже не крадучись, а уверенной походкой направился к выходу, вновь изучая свои записи, но теперь с новым, ясным выражением на лице.

В зале вновь воцарилась тишина, но ее качество изменилось. Она была наполнена не просто покоем, а безмолвным авторитетом, который не требовал ни громких слов, ни демонстрации силы. Он был таким же привычным и неотъемлемым элементом этого места, как запах лечебных трав и солнечный свет на каменном полу. Авторитет, отточенный за сто лет не громкими подвигами, а тысячами таких же тихих советов, после которых сложные вещи вдруг становились простыми и ясными.

Солнечный свет, достигнув своего зенита, теперь падал затяжными, пыльными столбами, в которых медленно кружились мельчайшие частицы сухих травяных смесей и придворной пыли. Масато ставил аккуратную печать на последнем свитке, когда движение воздуха в зале изменилось. Оно было столь незначительным, что не колыхнуло бы даже