Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Когда он повернулся к ней, чтобы последовать за ней внутрь, она все еще смотрела на него. Ее лицо было освещено последним алым светом, отчего ее черты казались особенно четкими и неподвижными.

— Не теряй хват, Масато, — произнесла она, и ее голос был на удивление тихим, почти интимным в наступающих сумерках. Он не был грозным или повелительным. В нем звучала странная, откровенная нота. — Кто же развеет мою скуку, если ты станешь слишком расслабленным?

Его тень, длинная и искаженная, лежала на траве между ними. Он встретил ее взгляд, его собственное лицо оставалось спокойным, усталым.

— Я и не подумаю, — ответил он тем же ровным, тихим тоном. Его слова были просты и лишены бравады. Это была констатация факта.

Но в тот миг, когда последний луч солнца угас за стеной, и двор погрузился в синеватую мглу, в его глазах, серых и глубоких, случилось нечто. На долю секунды, менее чем на одно сердцебиение, его зрачки вспыхнули. Не отражением заката, а изнутри. Яркий, неестественный оранжево-золотой огонек, похожий на отсвет далекого пламени, мелькнул в их глубине и тут же погас, словно его и не было. Это было мгновенное, непроизвольное проявление его Глаз Истины.

Внешнее спокойствие Масато было обманчиво. Внутри него, за этой маской взрослого, уверенного мастера, все еще бушевали силы, которые он не всегда мог полностью контролировать, и которые чутко реагировали на малейшие вибрации надвигающейся бури.

Он больше ничего не сказал. Унохана, заметила ли она эту вспышку или нет, медленно кивнула и, развернувшись, бесшумной походкой направилась к темному проему двери, ведущей в здание отряда.

Масато остался стоять на мгновение один в опустевшем дворе. Воздух был тих, но эта тишина теперь была иной. Она была тяжелой, плотной, наполненной невысказанным предчувствием. День заканчивался не на ноте победы или покоя, а на ощущении огромной, безмолвной тени, медленно, но неотвратимо надвигающейся на Сейрейтей, тени, которую он, казалось, был единственным, кто уже мог почувствовать на горизонте.

Глава 40. Тишина перед бурей

Первые лучи утреннего солнца, бледные и жидкие, пробивались сквозь высокие арочные окна главного лечебного корпуса Четвёртого отряда. Они медленно ползли по отполированному до матового блеска деревянному полу, выхватывая из полумрака ряды аккуратно заправленных коек, стоящих в безупречном строю. Воздух был густым и неподвижным, насыщенным запахами — сладковатым ароматом целебных трав, горьковатой нотой антисептиков, едва уловимым металлическим духом высушенной крови и пылью старых бумажных свитков. Тишину нарушал лишь размеренный перезвон колокольчиков, подвешенных над дверьми, да редкие приглушённые шаги дежурных медиков.

В центре этого застывшего мира, за массивным дубовым столом, заваленном тонной отчётов и рапортов, сидел лейтенант Масато Шинджи.

Его не стандартная форма лейтенанта сидела на нём безупречно, без единой морщинки, но без стянутой строгости некоторых его коллег. Длинные каштановые волосы были собраны в низкий хвост, и несколько прядей, как всегда, выбивались, обрамляя сосредоточенное лицо. Его руки медленно и методично перекладывали листы бумаги. Движения были до странности экономными, лишёнными всякой суеты. Каждое движение кисти, каждый поворот запястья были выверены и несли в себе тихую, непререкаемую уверенность. Он делал пометки на полях тонкой кисточкой, обмакивая её в тушь, и скрип был едва слышен в утренней тишине.

Рядом, на спинке его стула, устроилась небольшая золотошёрстая обезьянка Коуки. Она сидела неподвижно, лишь её блестящие глазки внимательно следили за всем происходящим. Но это спокойствие было обманчивым. Внезапно, словно пружина, она сорвалась с места и, описывая в воздухе дугу, приземлилась на ближайший стеллаж, доверху забитый рулонами бинтов и банками с мазями. Её маленькая лапка молниеносно метнулась к аккуратно свернутому рулону стерильных бинтов.

— Коуки, — произнёс Масато, не отрывая взгляда от рапорта о состоянии души офицера Одиннадцатого отряда с признаками духовного истощения. — Положи.

Его голос был негромким, ровным, без намёка на раздражение или приказную интонацию. Это было констатацией факта. Обезьянка замерла на мгновение, её пальчики уже сжимали край белоснежной ткани. Она повернула голову к Масато, издала короткий, обиженный щебет, но бинт был аккуратно возвращён на место. Затем она перепрыгнула на следующий стеллаж, принявшись с любопытством обнюхивать стеклянные банки с сушёными кореньями.

Дверь в палату бесшумно отворилась, и внутрь вошёл молодой медик, толкая перед собой тележку с лекарствами. Его глаза, привыкшие к утренней суматохе, на мгновение встретились с взглядом Масато. Лейтенант не сказал ни слова, лишь слегка кивнул, давая безмолвное разрешение продолжить обход. И этого было достаточно. Медик, невольно выпрямив спину, кивнул в ответ и замер, ожидая дальнейших указаний. Но Масато уже снова погрузился в изучение рапорта, его серые, глубокие глаза скользили по строчкам, вбирая информацию. Медик, после паузы, поняв, что больше ничего не последует, тихо покатил тележку дальше, к первому из раненых.

Атмосфера вокруг Масато была особенной. Он не излучал ни малейшего признака духовного давления, не пытался казаться значительным. Но его простое присутствие — это спокойное, ядро безмятежности в самом сердце утренней рутины — заставляло окружающих бессознательно подстраиваться под его ритм. Голоса медиков, долетавшие из соседнего коридора, звучали приглушённее. Стук колёс тележки о каменные плиты становился менее резким. Даже солнечные лучи, казалось, ложились на пол более плавно и величаво в его зоне видимости.

Внезапно его рука, державшая кисть, замерла на полпути. Он не поднял головы, не изменил выражения лица, но его пальцы чуть заметно сжали тонкий стебель кисти. Его взгляд, всё ещё устремлённый на бумагу, будто смотрел сквозь неё, в какую-то точку за пределами физического мира. Он сидел так несколько секунд, абсолютно неподвижный. Затем, так же медленно, он опустил кисть в подставку, положил её рядом с чернильницей и поднял голову.

Его глаза были по-прежнему спокойны, но в их глубине, за слоем повседневной концентрации, шевельнулась тень. Не тревоги, не страха, а чего-то иного — холодного, внимательного, подобно хищнику, уловившему на ветру запах, не принадлежащий его владениям. Он повернул голову к окну, за которым простирался безмятежный утренний двор Сейрейтея, залитый мягким светом.

Коуки, почувствовав изменение в его состоянии, прекратила свои исследования и уселась на край стола, уставившись на него. Масато не шевелился, его слух, отточенный годами тренировок, вычленял из привычной симфонии утра один-единственный звук — отдалённый, едва различивый, похожий на хруст ломающегося стекла, но приглушённый и искажённый расстоянием. Звук, которого не должно было быть. Он длился меньше, чем удар сердца и исчез, растворившись в утреннем