Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Масато медленно перевёл взгляд обратно на рапорт. Он сделал ещё одну пометку на полях — аккуратную, чёткую. Но в течение последующих нескольких минут, пока он продолжал работу, его взгляд ещё дважды непроизвольно скользил в сторону окна, будто проверяя, не повторится ли тот странный, ни на что не похожий хруст снова. Вокруг него всё продолжало идти своим чередом — лечились раны, заполнялись бумаги, солнце поднималось выше. Но в идеально отлаженный механизм утра Четвёртого отряда упала крошечная песчинка необъяснимого беспокойства.

Спустя пару часов, когда солнце поднялось выше и золотистые прямоугольники света на полу сместились и вытянулись, в кабинет вошла Исане Котецу. Она несла в руках стопку свежих свитков, аккуратно перевязанных шелковым шнуром. Её движения были привычно осторожными, почти робкими, но в них угадывалась давно сложившаяся уверенность в этих стенах.

— Масато-сан, принесли отчёты из Третьего отряда, — её голос, тихий и немного скрипучий, нарушил сосредоточенную тишину. — Статистика использования лечебных бань за последний месяц.

Она поставила стопку на край стола, стараясь не задеть аккуратные кипы уже разобранных документов. Её взгляд, привыкший замечать малейшие изменения в состоянии пациентов и настроении сослуживцев, на мгновение задержался на Масато. Он как раз отодвинул от себя прочитанный рапорт и взял следующий, его движения были такими же плавными и экономичными, как и час назад. Но что-то было не так.

— Спасибо, Исане, — он кивнул, не глядя на свитки. — Положи их туда, пожалуйста.

Она не ушла сразу, а замерла на месте, слегка наклонив голову. Коуки, дремавшая на подоконнике, греясь на солнце, приоткрыла один глаз, оценивая новоприбывшую.

— Масато-сан, — снова начала Исане, на этот раз ещё тише, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие утра. — Вы… сегодня очень тихий.

Он наконец поднял на неё взгляд. Его серые глаза были спокойны, лицо расслаблено. Ни тени усталости или раздражения.

— Утро как утро, — он слегка откинулся на спинку стула, и дерево тихо скрипнуло. — Бумаг немного больше, чем обычно. Старая травма офицера из Пятого опять напоминает о себе. Придётся готовить ему новый настой. Ничего нового.

Он говорил ровно, фактологично, перечисляя рутинные дела отряда. Но Исане не ошиблась. Его тишина была иного качества. Это была не тишина сосредоточенности, не тишина умиротворения. Это была густая, плотная тишина, словно вода в глубоком озере, поверхность которого абсолютно гладка, но в глубине что-то шевельнулось.

— Да, он всегда жалуется на дождливую погоду, — отозвалась Исане. — А Ханатаро-кун сегодня с утра бегал в столовую, говорил, что хочет попробовать новый рецепт рисовых лепёшек. Очень ими воодушевлён.

Она намеренно перевела разговор на бытовые, спокойные темы, наблюдая за ним. Масато слушал, на его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка при упоминании Ханатаро.

— Надеюсь, на этот раз он не пересолит, — заметил Масато. — В прошлый раз есть было невозможно.

В этот момент луч солнца, пробивавшийся сквозь окно, упал ему прямо в лицо, осветив его глаза. Исане, с её острой наблюдательностью, уловила нечто. Не вспышку, не свечение, а едва уловимое дрожание. Словно где-то в глубине его зрачков, за слоем серой ясности, на мгновение вспыхнул и погас крошечный отблеск — не золотой и не оранжевый, а скорее, отдалённое, приглушённое подобие отсвета от далёкого пламени. Один миг — и всё исчезло. Его глаза снова стали просто серыми и спокойными.

Она отвела взгляд, делая вид, что рассматривает узор на деревянной поверхности стола.

— С погодой что-то странное, — проговорила она, глядя в окрошку. — Утром, когда я шла, было так тихо. Даже птицы не пели. А потом… мне показалось, я услышала какой-то странный звук. Как будто где-то далеко треснуло стекло. Или ветка. Но ветра не было.

Масато не ответил сразу. Он взял со стола один из только что принесённых свитков и развернул его. Шуршание бумаги было громким в тишине кабинета.

— Возможно, — произнёс он наконец, его голос был ровным, но в нём не прозвучало ни капли удивления. — В старых корпусах крыши протекают. Дерево могло ссохшись треснуть от собственного веса.

— Да, наверное, — согласилась Исане, но в её голосе зазвучала неуверенность. Она снова посмотрела на него. Он изучал отчёт из Третьего отряда, его лицо было бесстрастной маской. Но она знала его слишком долго. И сейчас она видела — он тоже это слышал. И этот звук не был для него простой треснувшей балкой.

Он снова опустил взгляд на бумагу, и разговор, казалось, был исчерпан. Но в воздухе повисло невысказанное. Тени будущих проблем не были названы вслух, они не имели формы или имени. Они просто витали здесь, между строк их беседы о рисовых лепёшках, старых травмах и треснувшем дереве. Исане, всё ещё чувствуя лёгкую дрожь беспокойства, молча поклонилась и вышла из кабинета, оставив Масато наедине с его бумагами, утренним солнцем и той странной, плотной тишиной, которая, как ей теперь казалось, была куда громче любого шума.

Спустя несколько часов, когда солнце стояло почти в зените и отбрасывало короткие, чёткие тени, Масато покинул свой кабинет. Предлог был самым обыденным — ему нужно было лично проверить партию свежесобранных целебных кореньев, которые хранились в подсобном помещении через внутренний двор. Он шагнул из прохладной, насыщенной запахами лекарств тени главного корпуса под открытое небо.

Внутренний двор Четвёртого отряда был образцом безмятежности и порядка. Аккуратно подстриженная трава, мягкая и упругая под ногами, образовывала плотный зелёный ковёр. По краям дорожки, выложенной гладкими, отполированными временем и шагами речными камнями, росли низкие кусты с мелкими белыми цветами, источающими лёгкий, сладковатый аромат. Где-то в листве деревьев, окружавших двор, щебетали птицы, их голоса сливались в размеренную, ничем не нарушаемую утреннюю симфонию. Воздух был тёплым и прозрачным, в нём плясали миллионы пылинок, золотящихся в солнечных лучах.

Масато шёл не спеша, его бесшумные шаги почти не оставляли следа на траве. Он двигался к каменному зданию склада, его взгляд скользил по привычным очертаниям сада, крыш соседних корпусов, по кромке далёкой стены Сейрейтея, видневшейся за деревьями. Всё было таким, каким должно быть. Таким, каким он видел это тысячу раз.

Он сделал ещё несколько шагов, его правая нога опустилась на очередной камень мостовой, и вдруг он замер. Полностью. Не как человек, споткнувшийся о невидимую преграду, а как маятник, достигший высшей точки своего колебания и на мгновение остановившийся перед тем, как качнуться назад.

Он не напрягся, не обернулся, не вглядывался вдаль. Он просто остановился, и всё его тело стало инструментом, уловившим