Блич: Целитель - Xiaochun Bai

не уплыло, но помутнело, затянулось белой пеленой. Он не понимал, что произошло. Он видел только осколки своего меча, медленно исчезающие в воздухе, и ощущал полную, абсолютную пустоту внутри, где ещё мгновение назад бушевала его сила.

— Ичиго! — крикнул Гандзю, его лицо исказилось ужасом. Он бросился вперёд, к телу друга, беспомощно распластанному у стены. Но он не успел сделать и трёх шагов, как остаточная волна того чудовищного реяцу, всё ещё висящая в воздухе, как гроза после удара молнии, с силой ударила и в него. Это было похоже на удар тупым предметом по всему телу сразу. Гандзю отбросило в сторону, он кувыркнулся по грубым камням, пытаясь смягчить падение, и тяжело рухнул на землю, чувствуя, как по его старым ранам пробежала знакомая, ноющая боль.

С площади наступила тишина. Гул стих, будто его и не было. Пыль медленно оседала, ложась тонким слоем на камни и на неподвижную фигуру Ичиго. Бой, который только что начался, уже закончился. Он даже не успел начаться. Он был проигран в тот самый миг, когда Ичиго решился атаковать.

Тишина, наступившая после оглушительного грохота, была густой и тяжёлой, как свинец. Пыль, поднятая падением Ичиго и отброшенного Гандзю, медленно кружилась в неподвижном воздухе, каждая частичка, освещённая тусклым светом, опускалась на землю, на камни, на тело Ичиго, лежавшее у стены. Он не двигался. Его рука, всего минуту назад сжимавшая рукоять меча, теперь была беспомощно раскинута в стороне, пальцы расслаблены. Из его рта сочилась тонкая струйка крови, алая и яркая на фоне серой пыли, покрывавшей его лицо. Он пытался поднять голову, мышцы на шее напряглись, но сил хватило лишь на то, чтобы его взгляд, затуманенный болью и шоком, смог сфокусироваться на приближающейся фигуре.

Шаги Кенпачи Зараки не были быстрыми или яростными. Они были размеренными, неумолимыми, как ход часового механизма. Его обувь с деревянной подошвой с глухим стуком опускались на усыпанную щебнем землю. Он не шёл на врага. Он приближался к уже решённому итогу. Его клинок, всё так же обнажённый, волочился за ним по камням, оставляя за собой неглубокую борозду и издавая мягкий, скрежещущий звук, который резал тишину куда сильнее, чем любой крик.

Он остановился в паре метров от Ичиго, его тень накрыла лежащего подростка, поглотив тот скудный свет, что ещё оставался на этой разрушенной площади. Его единственный глаз, в котором теперь не было ни злорадства, ни азарта, с холодным, почти научным интересом разглядывал результат своего одного-единственного движения. Он медленно, без малейшего усилия, поднял свой меч. Сталь, серая и матовая, без какого-либо блеска, двинулась вверх по плавной дуге. Не было яростного замаха, не было боевого крика. Это был простой, отработанный до автоматизма жест, как у дровосека, заносящего топор над плахой.

— Мне говорили, — его голос прозвучал громко в этой звенящей тишине, низкий и лишённый всяких эмоций, — что ты самый сильный из вторженцев.

Лезвие замерло в высшей точке, готовое обрушиться вниз. Воздух вокруг него снова замерцал, но на этот раз без взрыва — просто плотная, сконцентрированная тяжесть, давящая на всё живое.

— Ты оказался слишком хрупкий, — констатировал Кенпачи, и в его голосе прозвучала не злоба, а самое настоящее, глубочайшее разочарование. Он смотрел на Ичиго не как на побеждённого врага, а как на сломанную игрушку, которая не оправдала и толики ожиданий. — Даже скучный.

Это было последнее, что Ичиго услышал перед тем, как тень клинка начала своё падение. Не было ненависти, не было ярости, не было даже пренебрежения. Была лишь скука. И от этого становилось ещё страшнее. Это была не битва. Это была казнь. Холодная, спокойная, безличная. Ичиго, пытаясь преодолеть боль и парализующую слабость, инстинктивно потянулся к тому месту, где должна была быть рукоять его меча, но его пальцы сомкнулись на пустоте, лишь вцепившись в пыль и мелкие камушки. Он видел только приближающееся лезвие, заполнявшее собой весь мир, и чувствовал леденящую пустоту там, где всего несколько мгновений назад кипела жизнь и сила.

Лезвие, замершее в высшей точке, было готово завершить свою неумолимую дугу, превратив тело на земле в кровавую точку в истории этого разрушенного двора. Воздух, сгущенный концентрацией реяцу, вибрировал, готовый разорваться от скоротечного движения стали. Ичиго, пытаясь заставить свои мышцы сжаться для последнего, отчаянного уклонения, видел только матовый отсвет серого металла на сетчатке своих затуманенных глаз.

И в этот миг, из клубов всё ещё оседающей пыли, с правой стороны, возникло движение. Не стремительное, не резкое, а скорее порывистое и неуверенное. Это был Ханатаро. Его ноги, казалось, были сделаны из дерева, они плохо слушались его, подкашиваясь от всеобъемлющего страха, который давил на него, как физическая тяжесть. Он не бежал, он почти подполз, переставляя ноги по грудам мелкого щебня и обломков кирпича, и встал на колени, а затем, сделав последнее усилие, поднялся во весь свой невысокий рост прямо на линии между опускающимся клинком и Ичиго.

Он был безоружен. Его маленькие ладони были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. Всё его тело дрожало — от кончиков его растрёпанных оранжевых волос до подошв его скромной обуви. Дрожь была мелкой, частой, неконтролируемой, словно в него вставили вибрирующий мотор. Он не выглядел героем. Он выглядел как испуганный ребёнок, которого заставили выйти к доске, не выучившему урок.

— Капитан… капитан Зараки, — его голосок прозвучал тонко и надтреснуто, едва преодолевая гул в ушах, который оставила после себя атака капитана. — Пожалуйста… пожалуйста, остановитесь!

Его глаза, широко раскрытые от ужаса, были наполнены слезами, которые ещё не скатились по щекам, но уже делали его взгляд блестящим и несфокусированным. Он видел перед собой не просто воина, а воплощение разрушения, но его руки, дрожа, оставались раскинутыми в стороны, словно пытаясь прикрыть собой не только Ичиго, но и весь этот несправедливый мир.

— Он не враг! — выкрикнул Ханатаро, и в его голосе послышались надрывные нотки. — Он… он просто… он человек! У него есть причина быть здесь!

Кенпачи Зараки, чей меч так и не завершил своё движение, медленно, с почти механическим скрипом позвонков, повернул голову. Его единственный глаз, в котором всего мгновение назад была лишь скука, теперь уставился на Ханатаро. Это был не взгляд. Это было рассматривание. Холодное, отстранённое, как энтомолог разглядывает букашку, случайно упавшую на страницу книги. В этом взгляде не было ни злобы, ни раздражения — лишь лёгкое, презрительное недоумение.

— Мелкий, — прорычал Кенпачи, и