Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Вон там баню поставим. Рядом озерцо, рыбу ловить, ещё сад небольшой фруктовый — чисто на закуску. Как считаешь?

— Я больше по охоте соображаю, — оставив свою бутылку в покое, признался Кудеяр. — Думаю, затребовать поля и лес для загона дичи, псов охотничьих, а в центре — замок, украшенный шипами. И ещё баб затребую. Полсотни для начала мне хватит.

— Не заскучаешь?

— Сдурел, что ли? С бабами никогда не скучно. А что, думаешь, они согласятся?

— А вот и узнаем, когда они сюда снова искушать явятся.

Выродок недовольно покосился на стоявших по стойке смирно своих детей:

— Вы почему ещё здесь? Я же сказал — дверь открыта.

— Батюшка, так мы же не знаем о твоём последнем уроке. Что нам делать-то? — жалобно произнёс Валера.

— А… Ну иди сюда поближе. Я тебе на ухо шепну.

Афоня безучастно наблюдал за тем, как Валера с готовностью склонился перед своим богом и отцом, а тот выдал ему секретные наставления, после чего отвесил подзатыльник и отобрал костяной нож. Побаловался, мол, и хватит, не про тебя пока что отцова вещь.

— Спасибо, батюшка, всё уяснил. Прощевай, значит, — Валера почтительно поклонился ему в пояс.

— А со мной попрощаться не желаете? — неожиданно спросил Кудеяр и, поднявшись на ноги, поманил детей Выродка к себе пальцем.

— Да как бы… — Валера озадаченно посмотрел на Выродка, и тот утвердительно кивнул.

— Прощайтесь, всё одно же родня как-никак.

И Кудеяр попрощался с ними на славу. Денису зарядил кулаком под правый глаз, а Валере — под левый.

— Это я печати с вас удалил, — пояснил он с видимым удовольствием, почёсывая огненные кулаки. — Иначе почую я вас там, сами понимать должны, всё же не маленькие. Что надо сказать? Не слышу?

— Спасибо, названный отец-батюшка, — смущённо выдавили из себя несчастные дети, прикрывая ладонями пострадавшие лица.

— Вот и ладно, — оскалился Кудеяр, и пламя на его черепе полыхнуло зловещей синевой. — А мало будет — милости просим. А теперь проваливайте, пока я добрый. И помните: отныне мы с вами одна семья. В каждом вашем кошмаре, в каждой тёмной ночи. И раз казнить вас нельзя — буду миловать. По мордам. Регулярно. Чтобы, значит, не забывали своего батьку.

При этих словах храбрые дети Выродка окончательно оробели и бросились со всех ног к спасительной двери, ведущей обратно, в привычный земной мир.

Но и на этом сон для Афони не закончился. Он видел, как, оставшись одни, Выродок и Кудеяр вновь принялись выпивать — будто не враги, а старые приятели. Вслед за новыми бутылками появился круг ржаного хлеба, за ним — луковицы и добрый шмат солёного сала. Собутыльники почти не разговаривали. Они словно ждали чего-то — не отдыхали, а заправлялись впрок. Вместе с ними ждал и Афоня.

И это «что-то» пришло. Оно окружило место, где сидели Кудеяр и Выродок, плотной стеной фиолетового тумана. Из него вышли странные, похожие на человеческие фигуры. Они были зелёными, нестерпимо блестящими, двигались так, словно их отлили из резины. От их присутствия Афоню накатила такая дурнота, что он закашлялся, зачихал, а потом его вырвало. Перед глазами всё закружилось, поплыло, бешено заколотилось сердце — и ему вдруг почудилось, что он умирает.

*****

Достоевский первым почуял неладное. Прикорнувший на стуле электронщик захрипел, задергал ногой во сне, а потом неловко повалился набок, выронив из онемевших рук Неписаную рукопись.

— Афоня! — рявкнул Фёдор Михайлович. Живой рукой он оттолкнул мешавшего Костомарова и бросился оказывать парню первую помощь. А тот не просыпался: хрипел, кашлял, из носа, рта и ушей полезла зелёная жижа.

— Господи боже мой! — вскрикнул сообразивший, что к чему, Леонид Исакович. — На кушетку! Кладите его на кушетку, нужно облегчить дыхание!

— Это что, эпилепсия? Да нет, он, похоже, отравленный, — недоумевал пенсионер, поднимая на руки бьющегося в судорогах Афоню.

— Нет, тут другое. Умоляю вас, Фёдор Михайлович, аккуратнее! Нужно действовать быстро! — Костомаров заметался по мастерской, потом вдруг замер, хлопнул себя по лбу ладонью и опрометью побежал к двери.

— Ты куда?!

— Я сейчас! Поверните его на левый бок и следите, пожалуйста, за его душой! Не дайте ей отлететь от тела!

Достоевский проводил взглядом куклу и вдруг зацепился взглядом за валявшуюся на полу книгу. Обычно он ничему не удивлялся, но тут его брови сами собой, против его воли, поползли вверх. Неписаная рукопись горела. И это означало только одно: произошло нечто важное.

Эпилог

Если бы не опыт и знания Леонида Исаковича о загадочном припадке Афони, то последнего бы нипочём не спасли. Костомаров обозвал эту болезнь «хлорохолией», по аналогии с меланхолией, или в переводе с греческого — чёрная желчь. Только тут желчь была зелёная, а образовывалась она, как объяснил он позднее, от чрезмерного общения с Неписаной рукописью. Учёные в его лаборатории, рассказывал он, не просто так создавали различные вспомогательные устройства для чтения, а вы чуть что, прямо как дети, суёте каляпы куда не следует. Да на эту дрянь даже смотреть опасно, а вы в неё зенки пялили. Ладно Достоевский, он уже пожил, его не жалко, но Афанасий, дорогой мой, неужели нельзя было проявить большую осторожность?

На все его сетования и упрёки электронщик Афоня предпочитал не отвечать и лишь тоскливо отводил глаза. Восстановление шло тяжело. После комы, в которой он провёл две недели, ему заново пришлось учиться ходить и говорить. Память то и дело давала сбои, и порой он не совсем понимал, почему за ним ухаживает оживший деревянный манекен в старомодном рабочем комбинезоне. Зато когда его приходил навестить Достоевский, парень искренне радовался и, с трудом шевеля губами, старательно повторял:

— Де-да... Де-да.

Фёдор Михайлович пытливо заглядывал ему в глаза, проверял общее состояние, попутно выслушивая от Костомарова отчёт за прошедший день, и оставался на часик поболтать, но не больше. Дел было невпроворот.

— Стабилен, — вздыхал Костомаров, когда больной засыпал и они выходили в коридор покурить.

— Как и наши засони, — задумчиво бурчал Фёдор Михайлович и почёсывал искусственной рукой лысину на макушке.

Но тут уже весь обширный опыт Леонида Исаковича был не в силах ничем помочь. Неписаная рукопись сгорела дотла.