Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

И хотя Костомаров утверждал, что сие есть верное предзнаменование окончания приключения спящих, вопреки всем его прогнозам они так и не проснулись. Правда, были и хорошие новости — у обоих пропали печати Колокольного мертвеца. А это означало только одно: Выродок победил Кудеяра. О другой же новости, куда более загадочной, Достоевский до поры до времени старался помалкивать. Всё равно Костомаров был занят заботой о больном товарище, а в костницу он с того момента, как его спасли от Колокольного, более не ходил. Нет, если бы он зашёл, то Фёдор Михайлович, разумеется, бы подтвердил его опасения словами — «Да чёрт его знает, куда кости Выродка делись. Пропали, и всё».

А вот то, что кости пропали в одно и то же время с Неписаной рукописью, не могло не озадачивать. И вообще вся эта петрушка наводила мысли о серьёзном изменении, случившемся в мировой истории. Поэтому он и молчал. Проверял все исторические источники заново и молчал, силясь понять, во что же на самом деле обошлось миру чтение этой смертельно опасной книги. Да что там, он даже Офир умудрился проверить, воспользовавшись парочкой старых контактов, потому что — вдруг чё? К счастью, там по-прежнему было всё хреново, и для Земли это было хорошо. Хищный холодец свирепствовал, офирцы страдали, постепенно утрачивая былое могущество, а значит, никакой экспансии оттуда в ближайшие годы можно было не ждать.

Зато от души спасибо им и поганому Кудеяру за развитие ныне утраченных секретных советских технологий. Достоевский, что нашёл, всё припрятал, всему в бункере нашлось своё место. И «Касаткам», и оружию, и экзоскелетам, и даже ценнейшего ихора по сусекам удалось наскрести. Правда, с ихором пришлось в скором времени попрощаться. Отправил его вампиру Сифону в счёт долга за уничтоженную статую Акесо. Тот вроде бы принял компенсацию благосклонно и на словах обещал не мстить, но кто ж этих кровососов знает. Очень уж он расстраивался из-за своих каракатов. Отправлял, мол, троих, а назад только один вернулся. Но тут уж Фёдор Михайлович был кремень и за прислужников возмещать начисто отказался. Шлялись без разрешения по охраняемой территории, сами виноваты. Ну или ты, Сифон, виноват — нечего было их посылать на верную гибель. Сам себя и вини, в общем.

Бункерная жизнь в заботах и хлопотах проходила незаметно. Афоня начал ходить, но покидать больничную палату пока что побаивался, плакал, и чтобы его хоть как-то подбодрить, Достоевский притащил ему ноутбук и телевизор. Через час электронщик расколотил их в дребезги, и Костомаров с удовлетворением отметил, что больной идёт на поправку.

— А сразу не мог сказать, что у него психозы от телевизора? — ворчал Фёдор Михайлович, сметая осколки в одну кучу.

— Так ты же не спрашивал. Сам принёс и включил фильм про бандитов, а при хлорохолии полагается полный душевный покой и регулярные занятия по развитию мелкой моторики, — отвечал Леонид Исакович.

— И чем его развлекать? Может, кукольный театр сварганить? Есть у меня один такой, там куклы с актёрами-подселенцами. Правда, все сплошь маньяки и серийники, да и репертуар у них... Мейерхольдовский, — недоумевал Достоевский.

— Это которого безвинно расстреляли?

— Ха-ха. Безвинно, конечно. Театр-то его был. Хлопнули его за американского разведчика, а ещё за много разных дел в 20-е и 30-е, потом, конечно, реабилитировали, потому что он был публичной личностью, а вот про его секретную жизнь уже никто и не знает, — припомнил пенсионер.

— Нет уж, спасибо. Хватит нам и одной куклы, меня, стало быть, — немного поразмыслив, отказался Леонид Исакович.

Афоня, во время их разговора безучастно изучавший стену, вдруг оживился и стал просить:

— Де-да... Рисовать. Хочу рисовать. Фломастеры.

— Вот рисовать можно, — разрешил Костомаров. — Но я буду приглядывать, а то как бы себе в нос или в ухо чего лишнего не запихал.

Неделю спустя Достоевский обнаружил, что весь этаж, на котором находилась больничная палата, превратился в картинную галерею. Всё вокруг было оклеено рисунками, и, судя по всему, их нарисовал никто иной, как Афоня.

— Лучше бы торты из макарон лепил, их хотя бы сожрать можно было. А это куда девать? На выставку? — недовольно бормотал хозяин бункера, изучая картинки. — Сплошная ведь детская мазня. Развели грязюку.

— И вовсе не мазня, — возражал Костомаров, выслушав законные претензии Достоевского. — Ты приглядись к картинкам-то, приглядись. Может, поймёшь чего.

Достоевский поглядел на электронщика, который с увлечением рисовал новый рисунок, вздохнул и сел на свободную табуретку.

— Ты уж совсем меня за дебила-то не считай, — сказал он, доставая из кармана сигареты и закуривая. — Я ещё на первом рисунке всё понял.

— Правда? — учёный явно обрадовался. — Вы понимаете, что это начисто перечёркивает все данные предыдущих исследований хлорохолии? Трансляция Неписаной рукописи идёт непосредственно в мозг читателя даже после уничтожения оригинального артефакта. Мы явно имеем дело с меметикой совершенно иного уровня. Рукопись надёжно прописалась в голове Афони. Теперь он пытается понять то, что видит, и как может выражает свои видения рисунками. Ах да, это я развесил их в коридоре, уж извините, я там ещё и стрелочки от себя добавил, можем пройтись и полюбопытствовать согласно нового порядка повествования.

— Чё там ходить, — буркнул Фёдор Михайлович. — Я и не глядя прекрасно вижу. В одной стороне Денис, в другой — Валера. Судя по рисункам Афони, они разделились. Один поехал на Запад, а другой на Восток. Так ведь?

— Эм... А я так хотел вас немного порадовать, — замялась кукла. — После всего, что произошло, так хочется позитивных новостей.

— Пусть лучше нарисует, как они просыпаются.

— Но он не может, — Костомаров растерянно посмотрел на Афоню. — Он лишь следует повествованию. Ну, как акын. Что видит, то и поёт.

— Значит, вы не отрицаете, Леонид Исакович, что пацаны будут спать вечно? — мрачно спросил Достоевский.

— Фёдор Михайлович! Ну к чему такие ужасные вопросы. Мы не можем ничего предполагать наверняка. Давайте хотя бы не при Афоне, он может услышать и расстроиться.

— Ладно, ладно, пошли, покажешь мне вашу выставку.

Достоевский решительно растоптал окурок. Они вышли в коридор и стали более подробно обсуждать ситуацию с новыми причудами Афони. Костомаров водил пенсионера то в одну сторону, то в другую, долго рассказывал про развитие приключений спящих героев через графический роман, а то, что они центральные герои, это более не требует никаких доказательств уже с самого