Бог сломленных - Кэмерон Джонстон

Мимо катились кареты и телеги, а непрекращающийся поток посыльных и торговцев странно поглядывал на меня, пока я неподвижно стоял, раздираемый противоречиями. В конце концов огромная золотая карета оттеснила меня на обочину, и оттуда я окинул взглядом то, что осталось от города.

Мои глаза устремились к Западным докам, миновали лес почерневших бревен и наткнулись на крепкий каменный дом Чарры. Я обещал ей позаботиться о Лайле, когда ее не станет. Не то чтобы девчонка в этом нуждалась: она тверда, как стальной клинок, и такая же острая на язык. Тем не менее я обещал это своему последнему другу незадолго до ее смерти, и не мог сбежать, не заплатив долга. Если Линас был моей совестью, то Чарра была моим партнером по темным делам, силой, заставлявшей меня двигаться вперед, пытаться кем-то стать. Во время изгнания я топил печаль и одиночество в эле и покупал любовь. Больше я не пойду по этому пути.

Будь ты еще жива, что бы сказала?

Чарра скрестила бы руки на груди и обожгла меня язвительным взглядом.

«Не будь говнюком, Бродяга. Побегом ничего не решить. Если здесь еще осталось то, что ты любишь, сражайся за это. Если нет… тогда ты не огорчишься, если все это превратится в пыль, так ведь? Решайся. Мы не можем торчать тут весь день».

Несмотря ни на что, здесь все еще мой дом. Все плохое так и не перевесило хороших воспоминаний – мать и отца, друзей… Нет, я не могу позволить врагам уничтожить Сетарис. Я никогда не был бойцом, всего лишь одной из вертких маленьких крыс, которые дерутся, только если загнать их в угол, но крысы очень злы, когда их загоняют в угол. Чувствуя, как растет решимость, я понял, что больше не мелкая помойная крыса, но и не тот никчемный маг, каким меня считал Арканум, и не подонок, в которого меня пытались превратить. Мать вашу, да я же убил бога! Чего мне еще бояться?

Кроме всего прочего, нужно было учитывать состояние моей руки. Я стянул правую перчатку и посмотрел на твердые черные пластины, недавно начавшие расползаться по коже. Когда Натэр во время Черной осени разбил мой связанный с духом клинок Расчленитель (да чтоб им сгореть, всем этим богам!), кожу пронзили иглы зачарованного черного железа. В последующие недели хаоса у меня не нашлось времени показать руку целителю, а теперь было уже слишком поздно. Мой договор с тем демоном, духом или кем там еще на самом деле не расторгнут. В глубине разума я все еще чувствовал его темную и голодную сущность, терпеливо ждущую своего часа. Пока она вела себя тихо, являя лишь частичку былой кровожадности.

Я сжал ладонь, ощущая растущую скованность. Все и так взвинчены, а если еще и проклятый богами тиран начнет расхаживать с магически обезображенной рукой? В своей паранойе они сочтут это признаком магической порчи и убьют меня без раздумий. На их месте я так и сделал бы.

Пожалуй, стоит посмотреть на этот самоубийственный поход в горы как на возможность. У горцев самые лучшие целители. По меркам Арканума, их методы грубые, но, безусловно, эффективные.

Или так, или надо немедленно отрубить правую руку, пока черное железо не распространилось дальше. А с этим трясущимся куском мяса, приделанным к левому запястью, я стану бесполезным калекой.

– Ладно, Чарра, стоит попробовать. Никогда не сдавайся. Ты не сдавалась.

Я глубоко вздохнул, натянул перчатку и пошел вверх по холму. Будь оно все проклято, я отправляюсь на войну.

Я остановился. Боги, я что, теперь командую армией? Эти несчастные ублюдки понятия не имеют, во что ввязались. Я вот точно не имею.

Когда я вошел в зал, Киллиан ждала меня.

– Я так и думала, что ты скоро вернешься.

Я плюхнулся рядом с ней:

– Ты веришь в меня больше, чем я сам.

Она устало улыбнулась:

– Дело ведь не в том, что я в тебя мало верила, Эдрин. Кроме того, после недавних событий я поняла, что тебе нужно что-то стоящее, чтобы выплеснуть свой гнев.

Оба комментария были недалеки от истины.

Я застонал и потер усталые глаза:

– Я это сделаю, но сам соберу котерию, которая будет прикрывать мне спину. Я не потерплю ваших надутых стражей, они с радостью всадят в меня копье при первой же возможности. И скорее всего, им за это хорошо заплатят.

– Звучит весьма разумно, – отозвалась она. – Я нечасто говорю такое, когда речь идет о тебе.

Я уставился на нее:

– Киллиан Хасторум, неужто ты пошутила?

– То, что мне приходится быть серьезной в вопросах жизни и смерти, не означает, что я такая и есть. Кроме того, ты жил не так уж безупречно. Если даже не принимать во внимание твой статус тирана, стоит ли удивляться тому, что многие не прочь всадить тебе нож в спину?

Я открыл рот, чтобы возразить, но она не позволила:

– Да-да, ты рассказывал, как архимаг Визант воздействовал на твой разум, чтобы превратить тебя в негодяя. Все это чушь, Эдрин. Может, он и извратил твои наклонности, но ты был как рыба в воде. Вини его за это сколько хочешь, но вини себя за то, что ты остался таким. Ты мог бы измениться, если бы захотел.

Я захлопнул рот, чтобы не сказать то, о чем мы оба потом пожалеем. «Да пошла ты, – думал я. – Как ты смеешь сидеть тут и… говорить правду!»

– Изменись, если хочешь. Или не меняйся. Но лучше реши сейчас, ведь никто не знает, сколько нам еще осталось. – Она разглядывала лужу слякоти на полу, которую натоптали собравшиеся маги. Вода закружилась и превратилась в водяную змею, скользнула по полу, взобралась на скамью и встала на дыбы на ладони Киллиан, угрожая нам жидкими зубами и раздвоенным языком. Киллиан посмотрела на нее и сжала руку в кулак. Вода взорвалась, забрызгав все вокруг, кроме нас.

– Мой отец погиб в бою со скаллгримцами и их злобными демонами. Шаман ослепил его кровавым колдовством, и он получил копье в голову, прежде чем успел прийти в себя.

– Мне жаль, – сказал я, позабыв свой гнев.

Ее отец был напыщенным индюком, но отчаянно любил дочерей. Со мной сейчас говорила не политик из Внутреннего круга, а моя прежняя Киллиан, глубоко раненная. Маска самообладания рассыпалась.

Она встретилась со мной взглядом.

– Я хочу, чтобы все скаллгримцы сдохли, – процедила она