Перековка. Малый Орден - Михаил Павлович Игнатов

Ксилим расплылся в кровожадной улыбке. Нинар же предложил:

— И на этом замечательном моменте предлагаю разойтись по кроватям — небо уже светлеет, а с утра у всех много дел.

— Эх, — вздохнул Ксилим, — ты, как всегда.

Засыпал я с самодовольной ухмылкой и не стеснялся этого. Змей-то вышел просто чудесный. Покрупнее даже змея Истока.

Я даже видел сон, в котором вернулся в Исток вместе с этим змеем и заставлял их по-разному растягиваться на портальной площади, чтобы точно сравнить длину и толщину.

Было весело.

Пока я не услышал за спиной голос:

— Ну что, моя жемчужина, собрал мне сил?

И вот тут я проснулся, хрипя и ощущая, как колотится сердце.

Глава 3

Снова лечь я… не рискнул. Встретил утро, сидя посреди комнаты в позе для медитации и погрузившись в себя. Мрачно глядел на Пронзатель, вязь символов и линии формации у себя под ногами и думал: что это, дарс меня побери, было?

Ответов не было. Точных ответов не было, но были догадки, которые мне совершенно не нравились.

Когда первые лучи солнца осветили склон горы и Академию, я открыл глаза и… уставился на глухую стену перед собой. Серый камень с редкими красноватыми прожилками — вот и вся красота, которую он мог показать мне. Здорово для собирателя камней, но…

Недовольно скривился. И это лучшие гостевые комнаты Академии? Могли бы взять пример с секты Тигров или хотя бы Тритонов. У обоих были огромные окна в моих покоях, у одних был виден сад и солнце, у других солнце и море. А здесь восход встречаешь только с помощью восприятия. Сложно было гостевые дома построить на рассветном склоне и с раздвижными ставнями от пола до потолка?

Глупое недовольство, недостойное, но отстраниться от него, отбросить его или задавить, как я делал последние дни, — не получалось.

Ответ, почему не получалось, не нравился мне ещё больше, чем само это недовольство.

Потому что глупости битвы с богами и вчерашний день куда-то не туда перековали меня. И ладно — лечение, но с чего я решил, что вино — это моё, и начал не просто пригублять его, а пить?

Дарсов придурок.

Хотелось что-нибудь сломать. В клочья, в осколки, в прах. Пальцы сами сжались в кулаки.

Злое, неприятное чувство, которое я, к сожалению, не мог назвать чужим, но зато мог пойти у него на поводу.

Я и так слишком долго откладывал это дело; сейчас, похоже, оно будет в самый раз.

Тренировка в жетоне.

Я достал его из кольца, впервые за долгие дни накинул на шею, а не спрятал в кулаке от внимательных глаз слуг чужой секты…

Осознав, что я только что произнёс про себя, ошеломлённо покачал головой. У меня, конечно, на Перевёрнутое Небо большие планы, но называть секту, пусть и секту Тизиора, своей… Это как-то чересчур не только для магистра Малого и Большого, Скрытого Орденов и Сломанного Клинка, но и для простого идущего Империи.

Пожалуй, я загостился у Тизиора. Что самое обидное — зря.

Эта мысль тоже была глупой и даже жалкой.

Что значит, зря?

Злясь, я закрыл глаза и толкнул духовную силу в жетон, открыл глаза уже стоя на утёсе, высоко над кронами привычных, пусть и всё столь же странных деревьев.

Камень под ногами — готовый принять на себя мощь любой тренировки. Ветер в лицо — тёплый, наполненный неуловимым ароматом. Небо над головой — голубое, глубокое, недостижимое.

Только всё это совершенно не успокаивает.

Давно позади времена, когда мне нужно было обращаться к каждому разделу жетона, чтобы получить требуемое.

Одно мысленное пожелание…

Повеление?..

Над этим стоило подумать, но не сегодня и не сейчас.

Одно мысленное пожелание — и выше, и правее, на уже ставшем для неё привычным камне появилась Музыкантша.

— Что-то успокаивающее, расслабляющее, — процедил я.

Её пальцы коснулись струн уже через вдох, и первые звуки потекли вниз по склону — медленные, тягучие. Мелодия обволакивала, сплеталась с ветром и касалась кожи, укачивала вместе с движениями деревьев внизу, вплетала шелест их листвы в себя.

Потратил полсотни вдохов, не меньше, прежде чем убедился — ни дарса не помогает.

Слушай, не слушай музыку, вслушивайся, не вслушивайся в шум ветра и ветвей, лови, не лови редкие крики птиц, щурься, не щурься на облака — ни дарса злость не становится тише.

Поэтому следующим повелением я обратился к доступным мне противникам.

Передо мной повис список, в котором мне сразу бросились в глаза строки:

Предок такой-то секты.

Предок такой-то секты.

Предок…

Предок…

Какая всё же была глупость — собирать для жетона Предков и обещать им перед смертью, что они будут достойными своего Возвышения противниками.

Глупость и издевательство.

Отбросы, которые за всю свою долгую жизнь не решились выглянуть из своих нищих земель и попытать счастья в погоне за Возвышением. Мусор, который высасывал все соки из своих сект и пожирал талантливые ростки. Ничтожества, цеплявшиеся за свои жизни и пытавшиеся продлить их за сроки, отмеренные им Небом и всё тем же Возвышением.

Ими я хотел перековаться? Разве может кузнец сковать что-то хоть немного достойное, используя костёр вместо горна и камень вместо молота? Мне, как сыну кузнеца, известен ответ, на который я закрывал глаза — нет, нельзя, выйдет полная дрянь.

Вот и у меня вышла.

Научился удерживать злость в узде, пока тебя пинают слабаки? Научился загонять её поглубже, прятать, просто потерев пару раз бровь? Молодец — талант.

Нет, не молодец. Нет, не талант.

Не такими должны быть противники, чтобы их жара хватило разогреть металл в руках у кузнеца.

А вот такими.

Я сосредоточился на самой нижней строке.

Бог секты Тигра, третье Испытание, Риксот.

Передо мной возникла фигура старейшины секты Тигров, бога, Повелителя Стихии и, вроде как, какого-то родственника Райгвара.

Жаль, очень жаль, что жетон позволяет заполучить образ убитого сектанта, копирует его навыки и умения, но не память. Иначе сколько бы сейчас открылось мне возможностей.

Я вдруг осознал, что музыка стихла. Через мгновение Музыкантша и вовсе поднялась, из её рук исчез цинь, а весь облик её потёк дымом, сменяясь.

Шагнул с камня уже Безымянный. Одним движением оказался рядом со мной, закружил вокруг отрешённо стоящей марионетки павшего бога — похожий на чёрного, дымчатого Зверя, примеряющегося к добыче, — а сделав круг, повернулся ко мне и… Жест его был вполне однозначен — он хотел