Хозяйственный романс для попаданки - Лора Лей

Напившись чаю с пирогом и облобызав именинника и Мэри, дамочка «усвистела», по другому не скажешь, судя по скорости передвижения, восвоясие. В целом, подводя итоги визита, Мэри могла сказать, что он прошел в теплой дружеской обстановке.

— Мэри, ты как? — участливо спросил отец тихо сидевшую на кушетке дочь. — Тетушка тебя не расстроила? Думаешь, нам следует пойти в храм в это воскресенье?

Мэри помолчала, как и весь вечер, в основном, а потом ответила:

— Даже если мне немного неловко и боязно, что толку откладывать? Меня, конечно, будут рассматривать, оценивать и обсуждать, но разве когда было иначе? Людям нужны темы для разговоров, и они их найдут, хотим мы этого или нет. Да и правда, помолиться мне необходимо, могилу матушки посетить, с викарием пообщаться… Я давно не была в городе и церкви. Надеюсь, прям камнями меня не закидают, если я кого-то не узнаю? — она лукаво улыбнулась и продолжила, — Вы же меня защитите, папенька, да?

Мистер Барнет рассмеялся и пообещал сражаться за неё аки лев.

Глава 12

Пендлитон отличался от виденного в сериале городка, но обладал местечковым очарованием и колоритом. Главная улица была разбита колесами повозок, копытами лошадей, ногами похожих, но из-за легкого заморозка грязь к обуви не приставала.

Дома и домики были сплошь невысокими, серыми, с многочисленными каминными трубами и застекленными небольшими оконцами. Лавочки и магазинчики имелись, но желания зайти у попаданки не возникло — рано еще. Знакомые семь и (она чувствовала) взирали на девушку с легким недоумением и интересом, но, слава богу, в лоб вопросов не задавали, за что Лазаридис им была внутренне благодарна.

Церковь стояла в стороне от главной улицы, на небольшой возвышенности и как бы доминировала на местности. Основательное сооружение из такого же, как и остальные строения в городке, серого камня произвело на попаданку немного гнетущее впечатление, усугубленное громким, но удивительно монотонным звоном колокола, разносившегося по округе из верхней части прямоугольной высокой башни-звонницы: никакого сравнения с переливчатым многоголосьем православных колоколов, радующих душу!

Мэри, одетая в обновленный плащ и капор, шла под руку с отцом и не поднимала глаз, являя собой образец кротости и смирения. На службе сидела, держа спину ровно, неотрывно глядя на проповедающего, краем глаза осматривала интерьер англиканского храма (аскетично, светло, хорошая акустика) и повторяла действия соседей при необходимости.

После службы, поблагодарив за заботу викария и получив благословение, отец и дочь постояли у могилы миссис Барнет, договорились о молебне в память о покойной и вернулись в особняк, счастливо избежав лишнего внимания и разговоров. Нет, к ним обращались, приветствовали, звали в гости и выражали соболезнования в связи с утратой, но Мэри в разговор не вступала, отдав роль говорящего сквайру.

«Можно выдохнуть», — решила Лазаридис, идя по дороге к дому Барнетов.

Кстати, Литллхаус был немаленьким зданием, хоть и на солидный дворянский особняк не тянул. Трехэтажный коттедж из слегка обтесанных гранитных блоков (как поняла попаданка) под черепичной крышей встречал гостей двумя длинными отремонтированными каменными ступенями и портиком в стиле классицизма: четыре колонны поддерживали треугольный козырек. К дому вела посыпанная гравием дорожка, через низкую ограду, сложенную из булыжников, уходившая к дороге на Пендлитон.

Окон было много, остекление поменяли, и в комнатах стало светлее, снаружи казалось — дом будто обрел легкость. Внутреннее убранство было сдержанным и лаконичным, в салатово-зеленых и бледно-желтых цветах, никаких рюшечек, аляпистых рисунков на затянутых тканевыми панелями стенах или громоздких элементов в обстановке. Основательно, но не тяжело, чисто, но не претенциозно, уютно, но не тесно.

В интерьере явно прослеживался вкус хозяина: ничего лишнего. Покойная миссис Прунелла определенно была бы недовольна. А Мэри нравилось!

* * *

Следующим пунктом программы адаптации попаданка считала предстоящий — рано или поздно — разговор с мистером Барнетом относительно изменений в её характере, приближение которого она чувствовала всеми фибрами. Эти месяцы, несмотря на радость и искренность мужчины, ее осмотрительное поведение и изучение манер и личности предшественницы, она готовилась к часу Х, когда папенька будет задавать неудобные вопросы, а ей придется на них с осторожностью отвечать.

Как бы ни мало они общались раньше, не заметить слишком иное поведение дочери сквайр не мог. Его пытливый ум приноравливался и ожидал подходящего момента для откровенности, должной объяснить странности и отклонения в натуре девушки. Это понимали и сквайр, и Мария, хотя оба делали вид, что все нормально.

Потеря памяти — клише сериалов, в обычной жизни — проблема и тайна. А кому это не интересно? Только ленивым дуракам. К ним старшего Барнета отнести было никак нельзя. Поэтому Лазаридис морально готовилась и придумывала варианты полуправды — полулжи, исходя из полученной информации и наблюдений за мужчиной. Ей предстоит убедить его в вероятности духовного перерождения дочери в результате перенесенных испытаний и нахождения на грани смерти. Вот только очень и очень аккуратно.

* * *

Толчком к долгожданной беседе стали банальные носки, которые Мария Васильевна связала в подарок сквайру, немного опоздав к юбилею. Причиной задержки стала шерстяная пряжа, которую Хизер искала по знакомым довольно долго. Та, первая, пошла на тапочки: уж очень была толста и груба. Да и купленных спиц для работы не хватило: вязать носки на двух Маша не умела.

Так и получилось: пока докупили нужное количество спиц одного размера, пока подобрали нужной толщины и качества нить... Хизер же работала и не могла часто бегать по окрестным лавкам и мастерицам. Потом, пока иномирянка добилась желаемого результата (пятка никак не поддавалась, зараза), юбилей прошел.

В качестве подарка непосредственно в день рождения сквайра Мэри исполнила несколько музыкальных композиций и смогла в который раз удивить родителя предшественницы.

Дело в том, что музыкальный инструмент в Литлл-хаусе профи Лазаридис раскритиковала(про себя), и не потому, что фортепиано было плохим, нет. Оно было расстроено, прям до ужаса! Звуки, извлекаемые пианисткой, не соответствовали норме, к которой она привыкла. Пришлось исправлять, благо, у предшественницы (не иначе, как чудом), обнаружились камертон и специальный ключ.

Воспользовавшись отсутствием сквайра, посещавшего местное мужское собрание, иномирянка с помощь указанных приспособлений и какой-то матери, при содействии слуг и божьего благословения сумела отрегулировать фортепиано до приемлемого для себя уровня звучания. Она не была настройщиком, но музыкантом-профессионалом, что сыграло свою роль.

Прислуге было велено молчать о проделанной работе, а Мария Васильевна мысленно репетировала найденные в «закромах родины» пьески и песни, ей неизвестные. Поняв, что произведения, которым отдавала предпочтение прошлая Мэри,