Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Вмиг распахнув глаза, я бегло оценил обстановку. Надо мной с пустым стаканом в руке ухмылялся Кэп. Дознавателя, что допрашивал меня давеча, и след простыл, зато в углу переминался Куросава. Тёмно-синий китель его был изрядно помят и заляпан грязью, а белая нарукавная повязка покрылась гарью и пятнами чужой крови. Парень даже как-то возмужал: из сухощавого сыщика преобразился в заправского окопного воина.

— Что, уже время завтрака подоспело? — буднично поинтересовался я, лениво потягиваясь.

— Почти. Ну что, Гриня, поднимай свои кости, пойдём отсюда, покуда тут не началась чиновная мышиная суета, — Жан подхватил меня под локоть, помогая подняться. На мой вопросительный взгляд он лишь отмахнулся: — По дороге растолкую.

Из дверей местной полицейской управы мы вышли вдвоём. Куросава остался у дежурного околоточного и о чём-то принялся с ним яростно ругаться. Нас с Жаном у крыльца уже поджидал роскошный моторный экипаж. Автомобиль, чтоб его! Я подобных диковин прежде не видывал. За рулевым колесом восседал шофёр, судя по надменной физиономии — из французских подданных. Спереди, на сияющем медном капоте, красовалась круглая бляха с литерами «P» и «L». Верно, «Панар-Левассор», дорогущая парижская фирма. Машины этой компании я приметил в Петербурге, когда хаживал на международную выставку моторных экипажей в Михайловском манеже. На этих самоходах туда съезжался весь высший свет. Хотя куда большей популярностью у нашей знати пользовался «Делоне-Бельвиль». Разница между ними бросалась в глаза: первые машины словно ковались для военных нужд — они были чудовищно массивны и грохотали на всю улицу точно паровозы; вторые же — плавные, тихие, сугубо барские кареты без лошадей.

Кузов щеголял двумя рядами кожаных диванов. Передний предназначался для шофёра и выездного лакея, а задний — просторный, шикарный — для господ пассажиров. Мы с Жаном вольготно устроились позади. Места, надо признать, оказалось вдосталь: можно было вытянуть ноги, раскинувшись на мягких кожаных спинках. Не удивлюсь, ежели мой дорогой французский приятель на этих подушках уже не одну местную милочку улестил. Всё-таки мотор в наши дни — первый знак богатства и веса в обществе, а ежели взять в расчёт, что дознаватель величал Жана графом де Рокур, то парень явно происходил из знатной фамилии.

— А ты, я гляжу, ничуть не удивлён, — хмыкнул Кэп, так же, как и я, вальяжно откидываясь на спинку сиденья. — Доводилось ли хаживать на самоходах прежде?

— Мне доводилось совершать марш на бронеходе, привязавшись к обшивке канатом во время маньчжурской метели. Так что твоим кожаным салоном меня не удивить, — усмехнулся я. — Лучше растолкуй, какого чёрта нас сразу в оборот взяли? Да столь бесцеремонно! Едва канонада стихла, как налетели эти шельмы с повязками: мешки на голову, локти назад, скрутили верёвками и поволокли в кутузку. Что за комедия вообще разыгралась?

— Насколько ты осведомлён о здешней политической кухне? — полюбопытствовал Жан, с живым интересом воззрившись на меня.

Видя, что я лишь неопределённо пожал плечами, что он, разумеется, счёл за полное моё равнодушие к делам японского парламента, француз решил растолковать всё на пальцах. На удивление, он даже перешёл на русский язык, коим владел весьма сносно.

— В Японии ныне борются две главные партии. Хотя давай-ка проще. Ты у нас казак, так что вообрази две казачьи ватаги, кои спорят за обладание несколькими богатыми поселениями. И вот когда у одной ватаги собирается Круг, вожаки второй подговаривают беглых каторжан и разбойников учинить набег — да прямо во время общего молебна. Может, и топорное сравнение, но…

— Отчего же, вполне понятное, — отмахнулся я. — Супостаты из второй шайки вознамерились единым махом извести всех соперников, покуда те пьют да празднуют, а тут мы на их беду подвернулись. Жандармы-то от нас чего выпытывали?

— А вот тут ещё большой вопрос, настоящие ли то были жандармы, — хитро усмехнулся Кэп. — Твой приятель Куросава — действительно офицер Кэмпэйтай, чин проверенный. А вот те дознаватели, что нас прессовали в конуре, — какие-то заезжие птицы. Насколько я смекаю, их прислали лишь для того, чтобы официально зафиксировать гибель партийных вожаков из «Сэйюкай». Но, прибыв на пепелище, эти ищейки обнаружили твоих уцелевших ратоборцев да горы вражеских трупов. Вот и сгребли всех под горячую руку, да и меня за компанию как подозреваемого прихватили. Благо твой Куросава успел связаться по телеграфу со своим токийским начальством, а то уже спустило вниз такие строжайшие директивы, что у них там сейчас полетят головы. Но то, что эти сыщики были подкуплены оппонентами из «Кэнсэйто» — к гадалке не ходи.

— То-то они так усердно допытывались, откуда мы прознали о налёте, — хмыкнул я. — Если что, я перед ними глухаря строил, ни единого слова не пискнул.

— Я и сам всё валил на случайность. Дескать, во время планового учения по преодолению пересечённой местности на бронеходах услышал пушечную пальбу и поспешил со взводом на выручку законным властям, — француз самодовольно заулыбался. — А главное, покуда мы с тобой парились в кутузке, мои ребята на второй «Лягушке» наверняка уже уволокли ту самую японскую трёхдюймовку с холма. Эх, за такой трофей мне в Париже точно какой-нибудь почётный крестик перепадёт!

О подвигах своих я предпочёл промолчать. Ещё всяких орденов да японских побрякушек мне не хватало. И так грудь отягощена одной медалью, а тут, поди разберись потом, кому я вернее служил — родной России или этой стране самураев. На родине-то меня не особо жаловали да наградами не баловали, а тут, ежели впутаюсь в очередную политическую канитель, Итиро мне точно житья не даст. У него нагадить в чужую душу — любимое дело, а уж прибрать к рукам мои заслуги — и того краше.

— Слушай, Кэп, а как с моим железом быть? — задал я вопрос, что меня с самого начала грыз. — Там же с двух шагоходов добра на шестьдесят тонн выйдет, не меньше. Я их с бою взял, почитай, трофей личный.

— О, а вот это, брат, вопрос крайне занимательный, — согласно закивал Жан. — Хочешь, выступлю посредником? Организую погрузку, вывоз и сбыт. Возьму сущую малость — треть от выручки.

— Идёт, — не споря, отмахнулся я. — От моего имени можешь продавать. Там ведь, считай, суммарно добрых дцать тонн стали клёпаной, ещё с пяток тонн всякой меди и латуни с двигателей да трубок, тонны три всякого железа — болты, гайки, детали