Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

мелко, но этот утробный гул я бы ни за что не спутал. К нашей высоте на полном ходу мчались ещё два бронехода. Шли ходко, куда быстрее грузной «Бочки», но чуть медленнее юркого «Скомороха». Какая-то неведомая мне доселе чертовщина. А я, признаться, новые сюрпризы от военных инженеров страсть как не люблю.

Вновь очнулась вражеская пушка. На сей раз она била с удаления версты в полторы, нацеливая гранаты по уцелевшим стропилам да остаткам стен, обрушая то, что ещё хоть как-то держалось.

Однако не успело затихнуть эхо второго залпа, как ответные гостинцы полетели уже по самой батарее супостата. Два раскатистых, громоподобных выстрела почти слились в один — били с противоположного холма, прямо из-за лесной опушки. А следом оттуда, ломя молодой подлесок, вымахнули два бронехода. Французские «Лягушки» — машины, приметно похожие на наших «Скоморохов», но вместо автоматической тридцатимиллиметровой пушки и ракетных станков у них по бортам красовались сорокасемимиллиметровые скорострельные пушки Гочкиса.

Пулемётного вооружения эти стальные чудища не несли: французские тактики рассудили, что двух скорострельных пушек столь внушительного калибра с лихвой достанет для поддержки пехотных цепей. И теперь оба «Лягушонка» на полной своей механической прыти мчались к холму, где засели мятежники со своей трёхдюймовкой, поливая их одиночными, но на диво прицельными выстрелами.

Видать, берегли боевой запас, да и саму пушку желали взять в качестве трофея целёхонькой, а не обращать её в бесполезную груду искорёженного лома. Всё-таки что с боя взято — то свято. А уж я-то с этого побоища выгадал бы не меньше пятидесяти тонн доброго металла… Который со всем моим удовольствием опосля сбуду нашему проныре Итиро под бешеные ростовщические проценты.

Вспомнив про этого японца с чисто одесской коммерческой жилкой, я завертел головой, высматривая его наглую физиономию. И кто бы, скажите на милость, сомневался! Пройдоха не просто уцелел без единой царапины, но уже вовсю горячо доказывал что-то паре господ в партикулярных сюртуках, то и дело тыча пальцем в мою сторону. Никак, уже сбывает свои чудо-трубы новым денежным тузам.

Что ж, в любом случае на сегодня наша война, почитай, окончена. По крайней мере, мне всей душой хотелось на это уповать.

Глава 29

— Откуда вы прознали о готовящемся нападении? — жандарм из Кэмпэйтай буравил меня тяжёлым взглядом.

Я же преспокойно уплетал горячий рис со свиной отбивной — у них она зовётся «кацу», — обвалянной в сухарях и обжаренной в кипящем масле. Вкусно, на удивление! Ежели в здешней жандармерии всех подозреваемых потчуют такими разносолами, я, пожалуй, не прочь сменить опостылевший лагерь на местные нары.

— Моя твоя не понимай, — спокойно отозвался я, уплетая уже вторую миску риса. — Добавки-то можно стребовать?

Сыщик, сидевший напротив за столом, лишь нервно дёрнул бровью, словно я этот рис лично из его кармана таскаю. Впрочем, третью порцию мне всё же подали. Орудовать их деревянными палочками — дело непривычное, но за месяцы, проведённые в Японии, я кое-как навострился. Одно лишь не давало мне покоя: отчего здешний дознаватель меня так усердно откармливает? Уж не перед казнью ли?

В допросную канцелярию я попал почти сразу, как на место побоища прибыли жандармские чины. Причём загребли не меня одного — Жана в соседнем покое сейчас точно так же брали в оборот. Тема расспросов была незатейливой: почему мы оказались готовы к нападению и откуда проведали о планах заговорщиков. Я не ведал, дозволено ли мне выдавать господина Ямаду, а потому старательно валял дурака.

— Повторяю вопрос. С какой целью вы возвели земляные укрепления у дороги? — не унимался жандармский офицер.

— Наблюдательный окоп и закрытая позиция для стационарной трубы были оборудованы исключительно ради безопасности почтенной публики и для показательной стрельбы. За подробностями благоволите обратиться к господину Итиро — не думаю, что ваш чин дозволяет вам вникать в секреты военного ведомства, — веско отчеканил я.

Причём этот вопрос дознаватель задавал мне уже раза четыре, не меньше, и всякий раз получал один и тот же ответ.

— Вы кадровый военный? — внезапно сменил тему сыщик.

— Я казак природный, — лишь плечами пожал я, продолжая уплетать принесённое яство.

Японское жаркое было на диво недурным, так что грех было не устроить себе праздник живота. Тем более что за весь вчерашний день в хлопотах да фортификационных трудах я маковой росинки во рту не держал, а на самом празднестве, как водится, мне было совсем не до господских закусок.

— Казак — это воинский чин? — дознаватель держался стойко. На вид ему было лет сорок, может, чуть поболее. Чернявый, изрядно потрёпанный жизнью и словно бы не спавший со дня своего рождения. Нависшие мешки под его глазами казались столь тяжёлыми, что, чудилось, могли придавить меня к полу.

— Это военно-служилое сословие, — пояснил я. — Мы можем вести этот пустой разговор до бесконечности, но долгом почитаю предупредить: я наелся до отвала и с минуты на минуту засну. Денёк у меня выдался прескверный и тяжёлый, так что ныне мне требуется никак не меньше часов двенадцати беспробудного сна кряду. И поверьте, разбудить меня вы будете просто не в силах.

— Откуда вам знаком граф Жан де Рокур? — жандарм, видимо, покончив с одним опросным листом, перешёл к следующему. По крайней мере, за четыре круга одинаковых расспросов о французе он полюбопытствовал впервые.

— По совместным увеселениям, — коротко отрезал я, не желая разматывать эту ниточку.

— Какого рода увеселения? — приободрился дознаватель, почуяв ниточку, за которую можно ухватиться.

— Общественные, с дозволения сказать, забавы, — я даже усмехнулся.

Хоть мы и сменили направление, но канитель нашу не прекратили. Он силился меня растормошить, вытянуть хоть какую-то крупицу правды, я же вилял хвостом и отделывался самыми туманными фразами. Притом всякий мой ответ по форме идеально ложился на его расспросы. Я не говорил того, чего он чаял от меня добиться, но он слышал ровно то, что ему дозволено было услышать.

В конце концов я решительно отодвинул пустую плошку и откинулся на жесткую спинку стула, скрестив руки на груди и попросту прикрыв глаза. На том наша беседа и заглохла. Дознаватель ещё продолжал что-то бубнить и задавать вопросы, но я их напрочь игнорировал — и вовсе не потому, что корчил из себя злостного заговорщика, а потому, что попросту задремал. Жандарм, негодуя от подобной дерзости, то повышал голос, то грохал ладонью по столу, но всё было втуне.

Проснулся