Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

Трёхдюймовка перекатилась и выдала новый залп — теперь супостаты работали из низины, укрывшись за складкой местности. Видать, расположились на какой-то опушке у подножия склона и, задрав ствол на предельную крутизну — градусов под пятнадцать, не больше, — планомерно разбирали каменную стену усадьбы. Били споро, на одном уровне, позицию более не меняя. Выстрел — секунды четыре полёта гранаты — глухой взрыв, и спустя четверть минуты — новый прилёт. Поразительная скорострельность для этого старого хлама! Видать, там вкалывал удвоенный орудийный расчёт. При выстреле-то эта дура прыгает как бешеная, а значит, прислуге надо всем скопом ухватить пушку за станины лафета, вручную накатить её обратно на огневой рубеж, после чего наводчику приходится по новой крутить маховики, ловя цель в панораму. Да ещё и коптила она так, что уже после второго выстрела я отчётливо видел сизое облако порохового дыма даже без цейсовских стёкол. Расстояния от моего бруствера до них было с версту с четвертью. Теперь мне стало окончательно ясно, отчего погибший японский унтер вздумал палить по ним из «трубы». Их же видать со стены как на ладони! Рассчитай по сетке угол, доверни ствол да и вколачивай гостинцы в ответ. Мятежники ведь совсем не маскировались.

Но с последней мыслью я явно поторопился. Дав три выстрела, пушка заглохла — видать, артиллеристы почуяли неладное и принялись перетаскивать её на новое место. Побоялись неизвестного орудия, что столь лихо спалило «Скомороха». Зато «Бочка», ощутив огневую поддержку с тыла, заметно прибавила ходу и сократила расстояние до семисот шагов, после чего выдала ещё один залп по руинам барского дома.

Я невольно скосил глаза в сторону догорающей усадьбы. Ежели кто из гостей там ещё хоронился в залах — теперь их только тяжёлым шагоходом откапывать. Ни в коем разе нельзя прятаться в обыкновенных постройках, когда работает артиллерия! Любой дом складывается точно карточный от пары удачных прилётов, а туда уже десятка полтора трёхдюймовых гранат влетело, не меньше.

— Ближе, милая, ближе… — шептал я, словно накладывая заговор на бронеход, который наконец выползал на нужную мне дистанцию.

Вот уже его громоздкая фигура целиком заполнила шкалу угломера. Пять сотен шагов! Я прильнул к кружку диоптра, сводя пунцовый уголок чуть пониже рубки машиниста. И, хищно оскалившись, во всю глотку рявкнул, не боясь сорвать связки:

— Выстрел!

Намертво уперев левую руку в станину лафета, правой я рванул рукоять спуска. «Трубу» бешено тряхнуло. Из-за низкого положения станка реактивная струя ударила в самую землю, мгновенно подняв тучи едкой гари. Меня с головой накрыло плотным облаком из порохового дыма, пыли, песка и мелкой каменной крошки, которой была отсыпана дорога. Я непроизвольно закашлялся, зажмурив единственный зрячий глаз и силясь ладонью отогнать удушливую вонь от лица, чтобы не так сильно саднило разодранное горло.

Лучшим подтверждением моего попадания стал громоподобный взрыв. «Бочка» вспыхнула в один миг, точно серная головка спички. Из охваченного пламенем кузова посыпались горящие людские силуэты, по коим тут же яростно и часто захлопал «Максим» Куросавы. Заливаясь кашлем, я приподнял орудие на треноге и выпрямился во весь рост, заворожённо наблюдая, как полыхает огромный бронеход.

Он занялся яростным факелом, будто вся его стальная туша изнутри была густо пропитана керосином. Внутри утробы машины один за другим гремели глухие разрывы. Есть! Снаряд лёг точнёхонько туда, куда я и выцеливал — в артиллерийский погреб. Боезапас рванул в секунду, с мясом срывая с бортов орудийные спонсоны вместе с пушками. Кузов, в котором теснился десант, взрывной волной швырнуло далеко назад. Тех мятежников, что ехали верхом на броне, напрочь выжгло струями бьющего наружу пламени. О том, во что превратился внутренний экипаж машины, не хотелось даже думать.

Подхватив раскалённую «трубу» на плечо и сгребши в охапку последнюю оставшуюся холщовую сумку с единственным снарядом, я пригнулся и ходко припустил в сторону пулемётного окопа.

— Кончай долбить, пока тебя их пушкари не засекли! — рявкнул я Курасаве, когда тот, отработал первую холщовую ленту и уже пристраивал к приёмнику второй патронный ящик на две сотни штук.

— Это что же… ты их так уделал? — вытаращил глаза жандарм, косясь на дымящуюся махину на моём плече.

— Обоих раскатал. Хотя артиллерию в первый раз приласкали ребята из орудийного расчёта, земля им пухом, — я размашисто перекрестился, хоть со снарядом в левой руке делать это было чертовски неудобно. — У мятежников там под горой полевая трёхдюймовка «Тип-31» катается. Они теперь примутся играть в прятки, опасаясь, что я по ним ответный огонь открою. А у меня, чтоб их, последний выстрел остался.

— Это… грустно, — помрачнел Курасава.

— Это хуёво, — хмуро поправил я его. — А ну давай, командуй отход! Навесом бить они не могут, у них пушка полевая, не горный образчик — это по настильной траектории и скорости полёта снаряда ясно. Так что уходим живо за обратный скат холма, туда они свои гранаты попросту не забросят. Будут впустую разбирать брошенные окопы да руины барского дома.

Жандармы испуганно переглянулись, но спорить со мной не посмели. Напротив, Курасава выудил откуда-то из складок мундира свисток и, пронзительно засвистев, махнул рукой в сторону обратного ската нашей высоты. Кадзан, подхватив ошарашенного именинника под локоть, резво потащил его через дорогу и дальше в поле.

Жандармы, смекнув, выгоду моей позиции, наспех пристроили свой «Максим» шагах в тридцати левее. Оставшиеся в живых ребята из нашей команды — те самые переодетые нижние чины охраны — тоже не сплоховали: рассыпались цепью по гребню, досылая патроны в магазины винтовок и готовясь встречать неприятеля с фронта. Я бегло оглядел их и лишь криво усмехнулся. Считай, полное стрелковое отделение! Восемь штыков, пулемёт да моя «труба». Повоюем ещё.

Позади нас, в лощине за холмом, хоронилось человек пятьдесят — выжившие слуги и благородные гости. Едва ли четверть от всех, кто давеча гулял на празднике. Под дымящимися руинами усадьбы в лучшем случае погребено ещё столько же — живых, раненых да наглухо контуженных. Мда, знатную бойню учинили мятежники, ничего не скажешь. Своего они, считай, добились. Хотя и сами в этой атаке умылись кровушкой нехило.

— Земля дрожит, — негромко подал голос один из стрелков, залёгший по правую руку от меня.

Я прижался небритой щекой к сухой траве, прислушался к собственным ощущениям и мысленно крепко выругался. Земля действительно вздрагивала. Едва заметно,