Рикугун хохэй тюи - Марк Фиттер

поодаль таким же манером оборудовали командирский наблюдательный пункт — именно оттуда благородные гости станут созерцать разрывы гранат. Ничего мудрёного: просто отрыли в рост человека ровик глубиной под два аршина, после чего заложили насыпи спереди и сзади. Копал я всё это с дальним прицелом — на случай, если супостат всё же пойдёт в организованный прорыв. Так что позицию я сработал двухстороннюю, с тыловым траверсом, дабы осколки от разрывов за спиной никого не посекли. Благо шестеро солдатиков с лопатами лишних вопросов не задавали, а беспрекословно исполняли приказы старшего по чину. Да и нашу балаганную артель удалось привлечь к шанцевому труду. Мужикам всё равно недосуг было слоняться без дела, а так хоть время убили до начала бенефиса.

Именно за фортификационными работами меня и застал офицер из кэмпэйтай. На сей раз он явился при полном параде: тёмно-синий, почти чёрный суконный мундир на французский манер, с высоким жёстким воротником-столбиком. На правом рукаве — белая повязка с двумя пунцовыми иероглифами. На левом боку на портупее покоилась сабля, на правом — кожаная кобура с табельным револьвером.

— Отчего-то я ничуть не удивлён, застав армейца за копанием в грязной земле, — усмехнулся жандарм.

— Отчего-то я тоже ничуть не удивлён, созерцая военную позицию исключительно глазами пустомели со стороны, — парировал я и, перехватив шанцевую лопату за черен, швырнул ему. — Скидывай мундир да лезь к нам в ровик. Или боишься дворянские ручки замарать?

Ищейка прищурился — хотя, казалось бы, куда уж сильнее. Однако портупею отстегнул, передал оружие напарнику и стащил китель. Под ним обнаружилась простая белая хлопковая рубаха, поверх которой он ловко нацепил обратно ремень с кобурой. Саблю вместе с мундиром оставил у товарища, а сам, поудобнее перехватив лопату, спрыгнул к нам в ещё строящийся окоп.

— Ежели ты мнишь, будто я из паркетных шаркунов, то крепко промахнулся, Гриневич-доно, — хмыкнул он и, быстро прикинув взглядом расположение бруствера, принялся рьяно вгрызаться в грунт. — Можете звать меня Куросава-сан. Я и сам в своё время лямку в пехоте тянул, полуротой командовал, покуда в жандармерию не перевёлся.

— Ну вот и ладно, Кура, — я одобрительно хлопнул его по плечу и забрал лопату у одного из уставших солдатиков. — Лопатой-то руби, да под себя выгребай. Чем глубже в матушку-землю забуришься, тем больше шансов, что голова на плечах останется.

— Всё не оставляешь мысли, что к нам могут пожаловать на бронеходах? — хмыкнул Куросава, но как-то слишком уж спокойно, без былой издёвки. Более того, он стал заметно прилежнее махать лопатой, откидывая грунт куда дальше, нежели ленившиеся солдатики, коих приходилось то и дело подгонять зычным окриком.

— Я бы на их месте нагрянул именно так. Слишком уж хороша позиция у леса, дабы разнести к чертям здешнюю кладку из пары орудий, а опосля ворваться во двор на тяжело бронированной машине, — я лишь пожал плечами, споро вгрызаясь сталью в землю.

— То-то и оно, — задумчиво протянул жандарм. — Мы в управлении уже столько вариантов перебрали, каким манером лазутчик попробует просочиться, а потом вдруг поняли… Все приглашённые гости так или иначе держатся одной политической кабалы — общества «Сэйюкай». Возможно, ты не силён в здешних интригах, оттого и не слыхивал…

— Мне откровенно плевать, — отозвался я.

— Ну, впрочем, тебе оно и без надобности. Достаточно разуметь, что костяк этого союза — старые чинуши-бюрократы да крупные землевладельцы. В обмен на поддержку казённых смет в парламенте они выбивают для себя министерские портфели и жирные казённые подряды для своего и дружественного купечества, — пояснил Куросава, уже отчётливо пыхтя от усердной работы. — Супротив этой клики выступает партия «Кэнсэйто» — там больше обретается интеллигенция, торговцы, фабриканты да биржевые тузы. Если господа из «Сэйюкай» горой стоят за назначение на должности клановых ставленников, то их супостаты, напротив, требуют выборности, честного партийного кабинета и расширения избирательных цензов.

— Короче говоря, дворянская верхушка против народников, — обозначил для себя я и коротко усмехнулся. — До боли знакомая песня.

— Не совсем, но ежели твоему уму так сподручнее — пускай. Помимо этих двух гигантов, в подполье бурлит ещё великое множество радикальных кружков и сект. Далеко не всем по нраву делёж пирога в столице, и они пытаются продавить свои интересы, зачастую нанимая для грязных дел боевые дружины вроде тех же «драконов».

Он внезапно замер и, уперев лопату в дно ровика, пристально поглядел на меня:

— И вот тут, Гриневич, возникает резонный вопрос. Ежели все главные денежные мешки и заправилы союза собираются в одном глухом гнезде… не проще ли устроить не одно тайное покушение, а одно большое, кровавое злодеяние в назидание всей империи?

— Значит, всё-таки ждём бронеходы? — я хмыкнул и тоже остановился, с вызовом поглядев на жандарма.

— Ну, не думаю, что всё настолько грозно, — он скосил глаза в сторону своего экипажа. — Однако мы тут с напарником совершенно случайно возвращались с выемки одного подпольного оружейного склада заговорщиков, а у них, представь себе, в укупорках выявился припрятанный пулемёт Максима!

Не сдержавшись, я громогласно рассмеялся. Не столько от шутки ищейки, сколько от глупой иронии судьбы. Ещё не так давно меня держали за полоумного сумасшедшего, а ныне все разом восприняли мои опасения всерьёз. А ведь моя казачья чуйка изначально вопила, что намечается крупное дело. Что ж, осталось лишь дождаться, когда грянет буря.

Благо к съезду первых гостей позиции были полностью окопаны. Жандармы даже успели скрытно разместить своё тайное сокровище на командирском наблюдательном пункте. Куросава искренне похвалил меня за рачительный выбор места и немало подивился, узнав, что сам я обыкновенно шанцевым трудом на службе не промышляю, а воюю с конного наскока и вообще, как правило, хожу в летучих разведывательных сотнях.

Впрочем, когда пришёл черёд мне облачаться в выданный Итиро наряд «злобного казака-пластуна», настала уже очередь японца надрывать животок. Заткнулся он только тогда, когда я вполголоса пообещал запихнуть его саблю ему в одно известное отверстие так, чтобы остриё вышло через другое. Да и не по чину было при высокопоставленных господах зубоскалить — первые пролётки и пролётные кареты уже катили во двор.

Примерно в шесть часов вечера началось главное действо. Мы с Кадзаном чинно сопровождали именинника. Сам день рождения отчего-то больше походил на странное радение какой-то языческой секты. По одной только японцам понятной логике гости поочерёдно поднимались и подносили дары. Кто-то жаловал фамильное оружие, кто-то —