Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Что это? Дерзость? Насмешка? Он не уважает Волконского как соперника и решил превратить этап в балаган?

Волконский медленно, аккуратно положил нож на стол, потому что резать в таком состоянии нельзя — злые руки режут криво.

Он смотрел на мальчишку, и внутри у него поднималось знакомое давнее чувство. Ржавое и забытое — как старый гвоздь в подошве сапога, который не чувствуешь, пока не наступишь определённым образом. Вот так на него смотрел отец. Именно так — мимо, насквозь, будто Демьяна не существует. Будто он пустое место, которое не стоит усилий.

Волконский стиснул край стола и почувствовал, как арена вокруг него расплывается. Гул трибун отодвинулся, запах рыбы и дыма ушёл, и он провалился туда, куда не хотел проваливаться.

В детство.

Дом Волконских стоял на холме над рекой, и в детстве Демьяну казалось, что он стоит над всем миром.

Белокаменный терем с резными наличниками, широкий двор, конюшни, псарня. Отец — боярин Волконский, советник Великого Князя, человек, чьё имя произносили шёпотом, потому что громко было опасно. Мать умерла при родах, и Демьян так и не узнал, была ли она доброй. У него были братья. Старший Пётр — широкоплечий, громкоголосый, отцовская копия. Средний Андрей — тихий, умный, с цепким холодным взглядом. И он, Демьян. Младший и, как будто, лишний.

Он родился слабым. Не калекой или уродом — просто слабым ребенком. У него были тонкие руки, узкая грудь, бледное лицо, которое не загорало, а обгорало. Пётр в его возрасте уже рубил дрова и ездил верхом. Андрей — читал толстые книги и говорил мысли, от которых взрослые чесали затылки. А Демьян болел. Каждую зиму — горячка, каждую весну — кашель, каждое лето — слабость, от которой он засыпал посреди дня и просыпался мокрый от пота.

Отец смотрел на него и не словно не видел. Он его не регал, не гнал и уж, тем более, не бил — просто не видел. Когда Пётр приносил подстреленного зайца, отец хлопал его по спине и хвалил при дворне. Когда Андрей решал помогал со счетом в хозяйстве, отец кивал с одобрением. Когда Демьян стоял рядом — отец смотрел сквозь него, как смотрят сквозь оконное стекло на двор.

Демьян привык. Дети привыкают ко всему, потому что у них нет выбора.

Потом он нашёл нож.

Ему было восемь, и он забрёл на кухню, потому что там было тепло, а в его комнате — сквозняк. Старый повар Ефимыч чистил рыбу и ворчал на помощника. Демьян сел в углу и смотрел, как быстро и ловко нож ходит по чешуе с таким звуком, от которого хотелось закрыть глаза и слушать.

— Дай попробовать, — сказал он.

Ефимыч посмотрел на боярского сына, пожал плечами и дал ему нож. Демьян взял рыбу, попытался почистить и порезал палец. Кровь капнула на чешую.

— Не так, — Ефимыч забрал у него нож, показал правильный хват. — Вот так держи. Лезвие от себя. Чешую — против роста.

Демьян попробовал снова. Получилось криво, медленно, но получилось. Ефимыч кивнул — мол, ладно, сойдёт.

На следующий день Демьян пришёл опять. И на следующий тоже. Он ходил на кухню неделю, а потом и месяц. Каждый день после уроков он сбегал из комнаты на кухню и стоял рядом с Ефимычем. Чистил рыбу, резал лук, месил тесто. Тонкие бледные пальцы, которые не могли удержать тяжёлый меч, оказались созданы для ножа. Они двигались точно и быстро, как будто знали что делать раньше, чем голова успевала подумать.

Ефимыч заметил это первым. Стал учить серьёзнее — показывал нарезки, объяснял температуру, давал пробовать и сравнивать. Через полгода Демьян разделывал рыбу чище, чем взрослый помощник повара. Через год — чище, чем сам Ефимыч.

Отец узнал.

Демьян не помнил, кто рассказал. Помнил только отцовское лицо, когда тот вошёл на кухню и увидел своего младшего сына в фартуке, с ножом в руке, по локоть в рыбьей чешуе.

Отец не кричал. Он вообще никогда не кричал — кричат те, кому не хватает власти. Боярин Волконский просто посмотрел на сына тем самым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь пол, и сказал тихо:

— Волконские не стоят у плиты.

Развернулся и ушёл.

Ефимыча выгнали на следующий день. Демьяну запретили заходить на кухню. Поставили нового молчаливого и нелюдимого повара, который запирал дверь изнутри.

Демьян не спорил, а просто стал другим.

Если отец не видит в нём ничего — пусть увидит пустоту. Если Волконские не стоят у плиты — Демьян не будет стоять нигде. Ни у плиты, ни у стола, ни у трона. Он стал тем, кого отец заслуживал, — пустым местом. Лентяем, шалопаем и семейным позором.

В четырнадцать он связался с дурной компанией. В шестнадцать — впервые напился до беспамятства. В восемнадцать отец сказал ему при всей семье: «Ты — паршивая овца в роду», и Демьян засмеялся, потому что это было смешно, и потому что если не смеяться — придётся чувствовать, а чувствовать он разучился давно.

Он катился вниз с таким весёлым безразличием, что к двадцати годам от боярского сына остался только титул и привычка красиво одеваться. Деньги кончились, друзья кончились, отец перестал отвечать на письма. Демьян осел в обычном городском трактире, где хозяин пускал его за стойку в обмен на то, что боярский сын привлекал своим именем приличную публику.

И там, за стойкой чужого трактира, он снова взял в руки нож.

Не от любви, а от голода. Повар заболел, заменить было некем, а гостей кормить надо. Демьян встал к плите и обнаружил, что руки помнят. Восемь лет он не касался ножа, но пальцы не забыли ни единого движения. Они двигались сами — точно, быстро, как в детстве на кухне Ефимыча.

Хозяин трактира увидел, как он разделывает рыбу, и уронил кружку.

С тех пор Демьян готовил, но не потому что сильно хотел, а потому что это было единственное, что у него получалось. Единственное, за что его не презирали и не жалели. Когда он стоял у плиты с ножом, он существовал. Без ножа — снова становился пустым местом.

Анна нашла его там, в этом трактире. Пришла, попробовала его рыбу, посмотрела, как он работает. Так и познакомились и с тех пор она иногда к нему захаживала. Когда грянул турнир — от неё пришло