Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

Золотые руки. Первый человек за десять лет, который сказал ему что-то, кроме «паршивая овца».

Этот турнир был его последним шансом доказать, что младший сын Волконских — не пустое место. Что тонкие бледные пальцы, которые не держали меч, могут держать нож лучше, чем кто-либо в этой стране. Что Ефимыч не зря его учил, и время проведенное на кухне не были ошибкой.

Волконский моргнул, и арена вернулась.

Гул трибун, запах дыма, солнце в глаза. Стерлядь на его столе, нож в руке. Мальчишка на соседнем столе уже рубит своих карасей двумя топориками с яростью загнанного в угол зверя.

Он смотрел на мальчишку и видел то, чего не заметил минуту назад.

Макар сосредоточенно и даже зло рубил своих карасей двумя топориками. Руки его ходили так быстро, что лезвия сливались в серебряное мельтешение. Но самым главным было то, что отражало его лицо. Это было лицо бойца, которого прижали к стене и он дерётся тем, что есть.

Волконский знал это выражение, потому что видел его в зеркале — каждое утро, десять лет подряд.

Он перевёл взгляд на край помоста, где стоял рыжий повар. Веверин смотрел на своего мальчишку, и на его лице отражалась сосредоточенность человека, который знает, что проигрывает, но не собирается сдаваться.

Выживание. Вот что это было. Они выживали.

И вот тогда до Демьяна дошло — мальчишка притащил карасей не из дерзости. Он притащил их, потому что у него не было ничего другого.

Волконский медленно опустил взгляд на свою стерлядь. Семь фунтов живой царской рыбы, которую Оболенский принёс ему утром в бадье. От Государя в знак поддержки.

Какого чёрта у него на столе живая стерлядь, а у мальчишки — караси?

Мысль прошла в голове с тихим хрустом, как трещина по льду. Волконский стоял над своей рыбой и чувствовал, как трещина расползается, разветвляется, захватывает всё больше.

Он поднял глаза на княжескую ложу.

Всеволод сидел, откинувшись в кресле, и смотрел на помост. Лицо у него было довольным. Спокойным и довольным, с той мягкой полуулыбкой, которая означала — всё идёт по плану. Рядом Оболенский, застывший, с непроницаемым лицом. Они смотрели на арену, так словно уже победили.

И Волконский вдруг узнал эту повадку.

Он узнал её мгновенно и безошибочно, как узнают запах родного дома. Именно так смотрел его отец. Точно с такой полуулыбкой, точно с таким спокойным, сытым выражением, когда знал, что подстраховался. Когда заранее подкупил судью, или подставил конкурента, или убрал неугодного чужими руками. Отец всегда улыбался вот так — ласково и снисходительно, — когда дело было сделано, и оставалось только наблюдать, как жертва корчится.

Рынок.

Мысль ударила Волконского с такой силой, что он качнулся. Пустой рынок. Он слышал об этом утром — торговки жаловались, что какие-то купцы скупили весь улов ещё на реке. Он не придал этому значения, потому что его стерлядь была уже на столе, и чужие проблемы его не касались.

Теперь касались.

Князь выгреб рынок. Забрал всю рыбу. Подсунул Волконскому царскую стерлядь, чтобы мастер красиво добил мальчишку, которого заранее лишили оружия. Они устроили публичную казнь с аплодисментами и судейскими оценками.

А Волконский был палачом.

Его пальцы побелели на рукояти ножа. Он стоял над своей безупречной стерлядью и чувствовал, как внутри него поднимается нечто, чего он не чувствовал много лет. Чистая, белая, звенящая ярость человека, которого снова сделали инструментом в чужих грязных руках.

Отец так делал. Отец рассказывал о его несуществующих победах на охоте, когда хотел похвастаться сыном перед гостями, а потом хлопал по плечу и говорил — молодец, Демьян. И Демьян ненавидел эти рассказы, потому что знал — они не его. Они выдуманы отцом, чтобы не показать соседям, что младший сын повар.

Волконский посмотрел на Макара. Мальчишка рубил рыбу и не поднимал головы. Мелкая мышца на его скуле ходила ходуном — он стискивал зубы так, что те, наверное, скрипели. Топорики стучали по доске с яростным ритмом, и мелко нарубленное мясо карасей ложилось ровной горкой.

Пацану четырнадцать, и он вышел на арену с карасями против стерляди, потому что у него отняли всё остальное. И он не сдался, не отказался от боя. Встал к столу и начал работать.

Волконский перевёл взгляд на свой нож. Потом на стерлядь. Потом снова на княжескую ложу, где Всеволод сидел со своей отцовской улыбкой.

Ярость поднялась до горла и залила глаза.

Он поднял нож и с размаху воткнул его в разделочную доску. Лезвие вошло в дерево и звук разнёсся по помосту так, что Наташа вздрогнула и чуть не выронила рупор.

— Стоп! — голос Волконского прорезал арену. — Я отказываюсь!

Трибуны замерли. Сотни лиц повернулись к нему.

— Я отказываюсь от поединка! — Волконский стоял у своего стола, прямой, бледный, с трясущимися от ярости руками. — Это не бой мастеров! Это бойня! У мальчишки нет рыбы, потому что кто-то выгреб весь рынок! Это не поединок равных, а казнь, и я в ней участвовать не буду!

На секунду арена словно вымерла. Люди переглядывались, не понимая что происходит. Потом зал взорвался — криками, вопросами, руганью. На нижних ярусах повскакивали с мест.

В княжеской ложе Всеволод побагровел. Оболенский рядом не шевельнулся, только его мёртвые глаза чуть сузились.

Лоран поднялся из-за судейского стола, выпрямился, одёрнул камзол и перекрыл гул арены своим негромким ровным голосом:

— Мсье Волконский. Объяснитесь. В чём причина вашего демарша?

Волконский открыл рот.

И не успел ничего сказать.

Тяжёлый удар топорика о доску прогремел на всю арену. Макар стоял за своим столом, багровый, с раздувающимися ноздрями, и его глаза горели таким огнём, что нижние ряды невольно отшатнулись.

— Ты чё, скотина⁈ — заорал он через помост, и голос его, охрипший и бешеный, сорвался на рык. — Ты чё делаешь, белоручка⁈ Решил, что мне твоя жалость нужна⁈ Что я без твоей стерляди не справлюсь⁈ Бери нож и дерись, или вали отсюда!!!

Арена замерла.

Два мастера стояли на разных концах помоста и смотрели друг на друга. Волконский — с воткнутым в доску ножом и трясущимися руками. Макар — с топориком и бешеными глазами.

Глава 7

За много лет Лоран объехал полмира и ел за лучшими столами четырёх королевств.

Он обедал у герцогов Западной Короны, ужинал с торговыми магистрами Южных Республик. Его язык различал почти все сорта шафрана и корицы.