Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

слово в кулинарии. Рыба, которую четырнадцатилетний мальчишка вызревал в леднике и подал сырой, — и от этой сырой дешёвой рыбы три судьи чуть с ума не сошли. Отдать победу Волконскому — значит сказать, что продукт важнее таланта. Что побеждает тот, у кого стерлядь, а не тот, у кого руки и голова, которая помогла выйти из безнадежной ситуации.

Оба ответа были ложью.

Лоран встал.

— Я торгую лучшими пряностями мира, — сказал он, и его негромкий ровный голос разнёсся по арене. — Я ем при лучших дворах блюда лучших поваров. За всю свою жизнь я усвоил одно правило: когда двое равны — честный судья это признаёт.

Он посмотрел на Волконского. Потом на Макара.

— Стерлядь маэстро Волконского — это вершина. Тартар мастера Макара — это откровение. Я не ел такого никогда. Клянусь богом — никогда в жизни.

Он помолчал и расправил манжеты. Привычный жест, который помогал ему думать.

— Выбрать между вершиной и откровением я не могу. Потому что они стоят на разных горах, и обе горы одинаковой высоты. Мой вердикт — ничья.

Секунда тишины. Одна секунда, за которую арена набрала воздух.

Потом произошёл взрыв.

Рёв, крики, топот, аплодисменты, свист, споры. Три яруса зашумели одновременно, и помост задрожал. Кто-то на верхнем ярусе заорал «правильно!», кто-то внизу крикнул «нечестно!».

— Ничья! — Наталья подняла рупор, и голос её срывался от напряжения. — Этап «Дары Воды» — ничья! Счёт турнира — один-один!

Лоран сел обратно в кресло и посмотрел на княжескую ложу.

Всеволод стоял, упёршись кулаками в перила, и его лицо было таким, что Лоран невольно подумал о штормах, которые видел на море. Князь пребывал в ярости. Рядом Оболенский замер с каменным лицом.

Потом Всеволод развернулся и пошёл к выходу.

Лоран проводил их глазами, перевёл взгляд на помост и увидел то, ради чего стоило приехать на край света.

Волконский шёл к столу Макара быстрой и уверенной походкой. Лоран выпрямился в кресле — сейчас что-то будет.

Мальчишка стоял у своего стола и смотрел, как к нему идёт столичный аристократ.

Волконский остановился в шаге от него. Они стояли друг напротив друга — высокий бледный дворянин с длинными пальцами и четырнадцатилетний портовый волчонок с повязкой на лбу. Дворец и улица. Два мира, которые не должны были встретиться.

Волконский протянул руку.

Макар посмотрел на эту руку. Потом поднял глаза на Волконского. В глазах аристократа было уважение мастера, который признал в противнике равного.

Макар пожал его руку.

Арена ликовала, но Лоран уже не слушал. Он смотрел на двух поваров, которые стояли посреди помоста, пожимая руки и улыбаясь друг другу, и думал о том, что рыжий повар из Слободки сотворил нечто большее, чем кулинарную революцию.

Он сотворил мир, в котором портовый мальчишка и боярский сын жмут друг другу руки на глазах у сотен людей. И ни один из них не чувствует себя униженным.

Счёт турнира — один-один. Три этапа сыграны, два остались. Дары Леса и Корень Земли.

Лоран откинулся в кресле и отсалютовал Веверину.

Этот турнир лучшее что с ним случалось.

* * *

Ребята, у меня форс-мажор. Глава выйдет с задержкой. Как надолго не могу сказать. Это касается только завтрашнего дня. После завтра главы будут вовремя. Если завтрашнюю главу не выпущу вовремя, значит послезавтра будут две главы.

Глава 8

Арена ещё гудела после ничьей, когда Феофан поднялся из-за судейского стола.

Две таблички в мешке и два оставшихся этапа — пора объявить следующих участников. Патриарх запустил руку, пошарил и вытащил.

— Дары Леса, — объявил он. — Мясо и дичь. Четвёртый этап состоится послезавтра.

Послезавтра. Между сегодня и послезавтра — целый пустой день. Трибуны зашумели, и гул этот был недовольным. День без турнира казался народу несправедливостью.

— Чего делать-то завтра⁈ — крикнул кто-то с верхнего яруса, и голос подхватили десятки других.

Я стоял у края помоста и чувствовал эту энергию раскалённой арены, которую снимают с огня, но ведь можно же и не снимать…

Наглая и сумасшедшая мысль пришла сама. Одна из тех идей, которые потом либо вспоминают с гордостью, либо стараются забыть. Я повернулся к Наталье.

— Дай рупор.

Она посмотрела на меня и отдала без вопросов.

Я вышел на центр помоста, оглядел народ и улыбнулся.

— Дорогие гости! Завтра — выходной! Будем Скучать? Пить сбитень? Считать ворон?

Смех послышался внизу, одобрительный гул наверху.

— У меня предложение! Вы же хотите попробовать то, что мы здесь готовим?

— Да-а! — заорал народ в едином порыве.

Лоран посмотрел на меня с интересом.

— А то судьи едят, а вы слюной захлёбываетесь. Несправедливо, да⁈

Громокласное «Да!» было мне ответом. Люди уже были заинтригованы, значит пора добивать.

— А что если завтра все повара турнира — мои и столичные — выходят на ярмарку и готовят эту еду⁈ Для каждого, кто придёт!

Трибуны заорали и захлопали.

— Но есть условие, чтобы не было скучно! — я заговорщически посмотрел на хмурую Аньку, потом на Мстислава Даниловича, который уже улыбался и ждал что я скажу дальше. — Команды будут смешанные! Столица и Слободка в одной упряжке! Каждая пара получает лоток и четыре часа времени! Кто заработает больше — победил! Кто меньше — получает звание «Главная улитка фестиваля»!

Зал грохнул.

— И думаете, это просто? — я обвёл помост рупором. — Думаете, накормить десятки человек — это легче, чем приготовить одно блюдо для трёх судей? Спросите Кирилла!

Из зала донёсся голос Кирилла:

— Это ад! Чистый ад!

Трибуны захохотали и затопали. Гвалт поднялся такой, что закладывало уши.

— Но это еще не всё! — крикнул я и народ чуть притих. — Я считаю, что вся выручка с этой веселой шутки пойдет на помощь нуждающимся и обездоленным! Мы передадим её лично патриарху и он распределит всё как надо!

Я опустил рупор и посмотрел на судейский стол. Вот тут начиналось самое интересное — я только что объявил это при всех, не спросив ни единой живой души.

Феофан смотрел на меня. Потом повернулся к Демидову. Купец пожал плечами. Лоран приподнял бровь, помолчал и кивнул с улыбкой.

— Благое дело это будет дело и великое, — сказал Феофан, поднявшись на ноги. — Помощь требуется многим, а денег всегда не хватает. Все до медяка нуждающися пойдет, слово моё. Церковь благословляет.

Иларион рядом стукнул посохом. Одобрил.

Я повернулся к столичной команде. Захар стоял с каменным лицом. Волконский, после всего, что случилось на помосте, выглядел так, будто ему теперь всё равно. Лоренцо сиял. Жан-Батист молча кивнул.

Анна стояла с таким