Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

— Я не собираюсь стоять за лотком, как торговка, — сказала она, и даже фыркнула от негодования.

На трибунах зашептались.

— Боишься? — спросил я её с лёгкой издевкой в голосе. — Понятное дело, кормить людей быстро это тебе не одно блюдо четыре часа делать. Тут навык нужен.

Анька вспыхнула и сжала кулаки, впившись в меня взглядом.

— Благое дело, Анна, — раздался голос из ложи.

Голос принадлежал Мстиславу. Старый лис стоял у перил и смотрел на дочь с мягкой улыбкой, за которой пряталась стальная воля. Отказ от благотворительности при всей арене, после благословения Патриарха, был бы самоубийством для репутации.

— Вписывайся, дочка. Не раздумывай.

Анна посмотрела на отца, потом на меня, потом снова на отца. Как её удар не хватил я не знаю, но наблюдать было весело.

— Хорошо, — процедила она так, будто жевала битое стекло.

— Что твориться, что твориться сегодня на арене! Все мастера согласны! — Наталья перехватила рупор. — Осталось разбить на пары!

Я достал из кармана кусок бумаги, оторвал десять клочков и углём написал на каждом имя. Смял, бросил в Натальин рупор — ничего другого под рукой не было — и потряс.

— Мсье Лоран, — я повернулся к заморскому судье. — Вы нейтральный. Тяните.

Лоран подошёл и посмотрел в рупор, на дне которого лежали десять бумажных комков. Его тонкие губы дрогнули.

— Всякое я в жизни повидал, — сказал он. — Но впервые тяну жребий из рупора.

Трибуны засмеялись. Лоран запустил пальцы и вытащил первый комок. Развернул.

— Тимофей.

Тимка, ухмыляясь, шагнул вперёд.

Второй комок.

— Захар Морозов.

Тимка повернулся к Захару. Человек-гора стоял, скрестив руки на необъятной груди, и смотрел на худого пацана сверху вниз. Тимка задрал голову.

— Ну что, здоровый. Тесто месить умеешь?

— А ты мясо жарить? Или только лепешки свои можешь? — буркнул Захар, но в его глазах мелькнула усмешка.

Трибуны захохотали.

Лоран вытащил следующую пару.

— Макар. И… Лоренцо.

Южанин подпрыгнул и хлопнул в ладоши. Макар посмотрел на него без выражения — два зверя из разных лесов, настороженно принюхиваясь друг к другу.

— Сработаемся, — Лоренцо протянул руку.

Макар молча пожал.

Следующая пара.

— Григорий. И… Демьян Волконский.

Гришка вышел на помост в своём колпачке, заложив руки за спину. Посмотрел на Волконского снизу вверх.

— Здрасте, дядя Демьян. Вы яйца варить умеете?

Зал лёг. Волконский закрыл лицо рукой и затрясся от смеха.

— Матвей, — Лоран вытащил следующую бумажку. — И Жан-Батист.

Два молчуна встали рядом. Матвей кивнул. Жан-Батист кивнул в ответ. Зал ждал, что кто-нибудь скажет хоть слово. Не дождался.

— Ну что, — Наталья повернулась к трибунам. — Остались двое! И тянуть из рупора не нужно, потому что и так ясно!

Она набрала воздух.

— Последняя пара — Александр Веверин и Анна Мстиславовна!

Арена взорвалась. Рёв, хохот, свист. Два капитана, два главных противника турнира — за одним лотком. Люди вскакивали, толкали друг друга локтями, хохотали.

Я посмотрел на Анну через помост. Лицо у неё было таким, будто ей предложили обнять ежа. Скрещённые руки, стиснутая челюсть, горящие от ярости глаза.

— Не переживайте, Анна Мстиславовна! — крикнул я. — Мы обслужим несколько клиентов, если не убьем друг друга! Будет весело!

— Веверин, — процедила она. — Когда-нибудь я тебя убью.

— Завтра! Но сначала — лоток!

В ложе Мстислав откровенно хохотал, вытирая глаза рукавом.

Наталья подняла рупор.

— Завтра на ярмарке — пять лотков! Пять пар! Четыре часа! И борьба за звание улиток! Приходите голодными!

Арена ревела, и я стоял на помосте и смотрел, как мои пацаны и столичные мастера переглядываются, спорят и смеются. Тимка уже что-то втолковывал Захару. Лоренцо хлопал Макара по плечу. Гришка объяснял Волконскому правильную разницу между яйцом всмятку и вкрутую. Матвей и Жан-Батист стояли рядом и молчали — им слов не требовалось.

Только Анна стояла на своём краю помоста и сверлила мою спину взглядом, от которого, наверное, можно было бы плавить железо.

Завтра будет весело.

* * *

Макара я нашёл в подтрибунном коридоре.

Он сидел на перевёрнутом ящике, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Повязка на лбу потемнела от пота, рукава кителя были закатаны до локтей, а руки лежали на коленях. Топорики валялись рядом на полу, там, где он их бросил.

Адреналин из него уходил. Я видел это по его лицу. Оно медленно бледнело, расслаблялось, и острые скулы, которые ходили ходуном весь поединок, наконец замерли.

Я сел рядом на второй ящик. Минуту мы просто сидели и слушали, как за стеной гудит арена.

— Саш, — сказал Макар, не поворачивая головы.

— Тут.

— Ничья — это хорошо или плохо?

— Это отлично, Макар. С карасями против живой стерляди — ничья. Считай, ты победил.

— Не победил, — он покачал головой. — Ничья — это ничья.

— Когда три судьи не могут выбрать между царской рыбой и твоей мелочью, то это значит, что твои караси стоят столько же, сколько стерлядь. Ты это понимаешь?

Макар молчал. Потом чуть кивнул и посмотрел на свои руки.

— Дед бы не поверил, — сказал он тихо. — Если бы я ему рассказал, что карасями можно стерлядь перебить, — он бы решил, что я рехнулся.

— Дед бы тобой гордился.

Макар не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Послышались лёгкие шаги в коридоре. Волконский остановился перед нами.

Он снял свой поварской фартук и перебросил через плечо. Лицо у него было усталым и умиротворенным. Словно он сегодня вспомнил или открыл для себя нечто важное.

Он посмотрел на Макара, а потом протянул мне руку.

— Спасибо, — сказал он.

Я пожал его ладонь. Крепкая, сухая, с мозолями от ножей — совсем не аристократическая рука.

— За что?

— За этого пацана, — Волконский кивнул на Макара. — Я много лет не чувствовал себя живым у плиты. Ходил, резал, жарил — и ничего не чувствовал. Сегодня он заставил меня вспомнить, зачем я вообще взял в руки нож.

Он помолчал и добавил тише:

— И за то, что он меня не пожалел. Когда я бросил нож и хотел всё остановить, — он не принял мою жалость. Заорал на меня так, что я до сих пор в ушах слышу. Это было… правильно. Я ему за это благодарен.

Макар сидел на своём ящике и слушал. Лицо его не изменилось — он не умел показывать чувства и не собирался учиться. Но все ж таки он кивнул Волконскому.

Волконский кивнул в ответ. Два человека, которые два часа назад стояли по разные стороны помоста, поняли друг друга без единого лишнего слова.

— Завтра на ярмарке буду, — сказал Волконский, и ленивая усмешка вернулась