Шеф с системой. Великий турнир - Тимофей Афаэль

— Теперь думай, — сказал он. — Они скупили свежую рыбу, значит, у того, кто выйдет против тебя, будет лучший продукт. Вероятно — царский. Стерлядь, может быть, или сом. Что-то дорогое и красивое.

Макар стиснул зубы. Он это понимал и так.

— А у тебя — ничего, — продолжил Сашка. — Так ты думаешь. Думаешь, что проиграл, не выходя на помост.

— А разве нет? — Макар посмотрел на него, и в глазах его стояло отчаяние.

Сашка хитро улыбнулся той самой улыбкой, от которой у врагов Сашки обычно начинались проблемы.

— Макар, — сказал он. — Ты кое-что забыл.

— Что?

— Свои запасы.

Макар моргнул. Потом ещё раз. И вдруг до него дошло.

Ледник. Дальний угол. Крюки.

Он вскочил так резко, что опрокинул кружку со взваром. Матвей поймал её на лету.

— Ледник, — выдохнул Макар. — Караси. Окуни. Я же их…

— Именно так, — кивнул Сашка. — После урока со стерлядью. Ты сказал — хочу попрактиковаться на мелочи. Спустил кровь, присыпал пряностями, подвесил на крюки. Я сказал — оставь, пусть висят. Помнишь?

Макар помнил. Он тогда ещё удивился — зачем держать дешёвых карасей так долго, когда стерлядь Сашка выдерживал всего три дня. А Сашка сказал — увидишь. Просто не трогай и жди.

— Пошли, — Макар рванулся к двери в подвал.

— Пошли, — Сашка встал и двинулся за ним. На ходу обернулся к Гришке. — Доедай кашу. Мы скоро.

— Я с вами, — сказал Гришка.

— Доедай кашу, — повторил Саша.

Гриша посмотрел на кашу, взял ложку и молча стал есть.

Макар уже летел вниз по лестнице.

Холод ударил в лицо, как ведро ледяной воды.

Макар спустился по каменным ступеням и остановился, привыкая к темноте. Ледник был глубокий — два человеческих роста под землёй, обложенный камнем, с толстыми дубовыми дверями, которые держали холод даже в летнюю жару. Зимой сюда таскали лёд с реки и закладывали в стены, и он не таял до осени.

Сашка спустился следом, неся масляную лампу. Жёлтый свет качнулся по стенам, выхватил из темноты бочки с солониной, горшки с маслом. Привычные запасы, разложенные по полкам Вариной рукой.

Макар прошёл мимо полок в дальний угол. Сердце гулко стучало. Только теперь оно стучало не от страха, а от надежды, которая была хуже страха, потому что если надежда не оправдается — падать будет больнее.

Он увидел два ряда железных крюков, вбитых в потолочную балку. На каждом висела рыба. Мелкие карасики и окуни, подвешенные за хвосты, обсыпанные тёмной пряной смесью. Он подвесил их после того как Сашка показал ему вызревание стерляди. Спустил кровь, промыл, обсушил, натёр пряностями и повесил. Сашка сказал — не трогай, жди. Макар ждал и совсем забыл, потому что навалился турнир, подготовка, арена, Гришкин бой, Тимкин бой. Дешёвые караси из ледника вылетели из головы.

А Сашка помнил. Конечно помнил. Сашка помнил всё.

Макар снял одного с крюка. Рыба была лёгкой — легче, чем когда он её вешал. Влага ушла, и тушка подсохла, уплотнилась, стала твёрдой на ощупь, как копчёное мясо. Чешуя потемнела под слоем пряностей, и от рыбы шёл лубокий, плотный, с пряной ноткой запах.

— Режь, — сказал Сашка за его спиной.

Макар достал свой нож, положил окуня на край полки и срезал филе. Мясо отошло от костей легко, и когда оно легло на ладонь, Макар замер.

Филе стало полупрозрачное, плотное, почти янтарное на просвет. Он поднёс его к носу и вдохнул.

Аж голова закружилась.

Запах был таким мощным, что казалось — рыба стала больше, чем была. Мелкий речной окунь, который в свежем виде пахнет рекой и больше ничем, теперь пах так, будто в него вложили десять окуней и выпарили воду.

— Пробуй, — сказал Сашка.

Макар отрезал тонкий ломтик и положил на язык.

Мир остановился.

Он ел рыбу с четырёх лет. Варёную, жареную, солёную, копчёную, сушёную. Каждый день, по три раза, всю свою жизнь. Думал, что знает о рыбе всё, что можно знать и что дед показал ему все грани этого вкуса, от первой до последней.

Мясо легло на язык шёлком и ударило такой глубиной, что у Макара на секунду перехватило дыхание. Вкус уходил вниз и на дне этой глубины лежало что-то первобытное, мощное, от чего сводило скулы и хотелось ещё.

— Это… — Макар проглотил и посмотрел на ломтик, оставшийся в руке. — Это мой окунь? Тот самый дешёвый мелкий окунь, которого я покупал по три медяка за десяток?

— Он самый, — Сашка стоял, прислонившись к стене, и в жёлтом свете лампы его лицо казалось бронзовым. — Две недели в леднике сделали то, чего не сделает ни одна плита. Ушла вода, пряности пропитали мясо, время сконцентрировало вкус. Ты положил на крюк дешёвого окуня, а снял с крюка свою оружие.

Макар стоял с ломтиком рыбы в руке и чувствовал, как страх уходит, а вместо него приходит азарт. Хищный, голодный огонь, который просыпался в нём всегда, когда он чуял добычу.

— Саш, — сказал он. — Что мне из этого готовить? У них будет стерлядь или что-то такое же красивое. А у меня — караси и окуни. Пусть вызревшие и мощные, но это мелочь. Судьи посмотрят и решат, что я пришёл на бой с рогаткой.

Сашка отлепился от стены. Подошёл к полке, на которой лежали оставшиеся карасики и окуни, и провёл пальцем по тёмной шкурке.

— Тартар, — сказал он.

— Что?

— Тартар. Сырая, мелко рубленая рыба с приправами. К ним кислый ягодный соус из вишни и капля уксуса. Крупная соль. Тонко нарезанный лук. Капля дымного масла — совсем чуть-чуть, чтобы дым не забил рыбу, а подчеркнул. Подаёшь на ледяной доске, чтобы мясо оставалось холодным.

— Сырая? — Макар нахмурился. — Сырую рыбу здесь не едят, Саш. Люди не поймут.

— Люди не поймут, пока не попробуют. А когда попробуют — забудут, что бывает по-другому. Послушай меня, Макар. Их мастер выйдет со свежей дорогой рыбой и будет её красиво готовить и подавать. Тебе нужно сделать неожиданный ход, поэтому ты выйдешь с мелочью, которая стоит три медяка, и положишь её сырой на ледяную доску. Когда судья возьмёт кусок и положит в рот, его рецепторы взорвутся, потому что вызревшая рыба в сыром виде отдаёт весь свой вкус целиком. Ни одна печь, ни одна сковорода не сохраняет столько вкуса, сколько сохраняет холод.

Макар молчал. Он держал в руке тонкий ломтик окуня и думал. Сырое мясо на доске.

— У меня нет нужного инструмента, — сказал он. — Для такой