Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

той самой русской тоской, которая рвёт душу. Он пел не как женщина — он пал как человек, который любит до боли, до саморазрушения:

— Я тебя никогда не забуду...

Ксения поняла: это не просто романс. Это гимн любви, которая сильнее смерти.

Сандро снова оборвал фразу. Повернулся к ней.

— Кончита - это надрыв. Это любовь, которая сильнее смерти. Женщина, которая ждала тридцать лет. Которая верила, когда все давно забыли. Ты споешь это так, что наши офицеры будут плакать, как мальчишки.

Он замолчал. Повернулся к окну, за которым ревела весенняя Кура. Помолчал. И вдруг, словно раздумывая, произнёс:

— А вот с этой ролью я ещё не решил... Тебе дать или кого-то поискать.

Он снова ударил по клавишам. Теперь это было что-то совсем другое — дикое, свободолюбивое, с тем самым цыганским огнём, который танцует на краю пропасти и не боится упасть. Это была «Vivre» из «Нотр-Дама де Пари»:

— Vivre...

Голос Сандро стал другим — не хрупким, не надрывным, а первобытным, необузданным. Это был голос женщины, которая не просит, а требует. Которая не любит, а сжигает.

— Эсмеральда, — тихо сказал он, не отрывая рук от клавиш. — Цыганка из «Нотр-Дама». Это не просто роль. Это стихия. Это огонь, который нельзя загасить. Если ты споешь это так, как я слышу в своей голове... ты станешь легендой.

Он резко оборвал аккорд и повернулся к Ксении.

— Если первая — хрупкая, а вторая — надрывная, то Эсмеральда... Эсмеральда — это дикая. Я не знаю, справишься ли ты с ней.

Он посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.

— Так что, птичка... У тебя есть три месяца. Докажи, что ты не просто шпионка Волкова. Докажи, что ты — актриса. И тогда, может быть, я доверю тебе Эсмеральду.

Ксения стояла, не шелохнувшись. В её серых глазах больше не было холода профессионального ликвидатора. Там горел другой огонь — огонь актрисы, которая впервые поняла, что может стать чем-то большим, чем просто агент жандармского управления.

— Я докажу, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Я спою всё. И Кристину, и Кончиту, и Эсмеральду.

Сандро криво усмехнулся.

— Посмотрим, птичка. Посмотрим.

Он снова ударил по клавишам, и манеж взорвался первыми, мощными, зловещими аккордами заглавной темы «Призрака Оперы». Тяжёлый, раскатистый, почти мистический ритм будущего ударил по серым каменным стенам, заставив чугунные балки под потолком вибрировать.

Авлабарские ребята застыли на строительных лесах, как каменные изваяния. Кабацкая зурна и доули, которые они слушали с детства, казались теперь детским лепетом. Эта музыка — агрессивная, мощная, качающая и первобытная — попала прямо в их горячую кавказскую кровь.

Тощий молодой парень в пыльной черкеске непроизвольно выронил из рук тяжёлую кирку, даже не заметив, как она со звоном ударилась о камни. Его глаза горели диким, фанатичным огнём. За его спиной замерли ещё двое, подавшись вперёд всем телом и жадно ловя каждый безумный звук, вылетающий из-под пальцев Сандро. На их дерзких, закопчённых известкой лицах вместо привычной наглости проступил чистый, благоговейный восторг.

Они смотрели на своего мегрельского князя как на сошедшего с небес бога. Они не просто хотели легальных денег от Шоты — они хотели быть частью этого мира. Они хотели стоять на этой сцене и петь точно так же, рвя лёгкие и подчиняя себе весь мир.

Сандро резко снял руки с клавиш, оборвав аккорд на самом пике напряжения. Мёртвая тишина манежа нарушалась только тяжёлым дыханием Ксении и шумом Куры за стеной.

Маэстро спокойно обвёл взглядом замерших на лесах авлабарских пацанов, а затем перевёл взгляд на побледневшую шпионку:

— Ну что, птичка. Ложись на амбразуру. Твой первый класс вокала начинается прямо сейчас. Выдавай первую строчку.

Глава 7. Инвестиция её Высокопревосходительства.

Глава 7. Инвестиция её Высокопревосходительства.

Авлабар гудел, как растревоженный улей. В полутёмном, пропылённом зале старого манежа, где ещё вчера стучали кирки и падал известковый раствор, сегодня выстроилась странная очередь.

Сандро сидел на ящике из-под гвоздей, покручивая в пальцах уголёк. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Васо-Кастет — его присутствие делало очередь послушной, а смельчаков — сговорчивыми.

Первым вошёл тощий парень в пыльной черкеске, с лицом, обветренным до красноты. Он остановился посреди зала, прокашлялся и, зажмурив глаза, затянул что-то отдалённо напоминающее застольную. Голос был хриплым, фальшивым, но в нём была та самая кавказская надрывная тоска, от которой щипало в глазах.

Сандро молча слушал, потом кивнул Васо.

— Хор. Бас второй. Записывай.

Парень открыл глаза, не веря своему счастью.

— Батоно Сандро, я... я правда буду петь?

— Будешь, — коротко бросил Маэстро. — Завтра в шесть утра. Опоздаешь — Васо тебя приведёт.

Следующим был старый духанщик с Авлабарского рынка, с лицом, похожим на сушёный орех, и басом, от которого дрожали каменные стены. Он пел так, что у Ксении, стоявшей в стороне с нотами, невольно защемило в груди.

— Тенор, — сказал Сандро. — Кордебалет. В «Юноне».

Ксения не выдержала. Она подошла ближе, тихо, но настойчиво:

— Сандро... Это же не артисты. Это... бандиты. Извозчики. Торговцы с рынка. Они же не знают сольфеджио, они нот не читают...

Сандро поднял на неё спокойный взгляд.

— Голос — есть, научим. Не хочет — заставим. В Мегрелии каждый с колыбели поёт. У них кровь горячая, кавказская. Запоют — весь Тифлис услышит.

Ксения замолчала. Она смотрела, как Васо-Кастет записывает в потрёпанную тетрадь имена: Гела, Шалва, Бежан, Папуна... Завтра эти люди будут стоять на репетиции и пытаться попасть в ноты. А через три месяца — петь перед публикой, которая заплатит за билет месячное жалование.

Это было безумие. И это работало.

К полудню очередь пордела, и тогда в манеж вошли двое.

Они шли не так, как авлабарские кинто — не вразвалочку, не с вызовом, а ровно, с той выправкой, которую вырабатывают годы службы на сцене. Мужчина лет сорока, с тонким, умным лицом и усталыми глазами. Женщина чуть моложе, бледная, с высоким лбом и пальцами, которые нервно теребили край