Маэстро Тифлиса - Владимир Пайлодзе

Васо-Кастет сразу подобрался, положил руку на кинжал, но Сандро жестом остановил его.

— К нам? — спокойно спросил он.

Мужчина поклонился — не низко, но с достоинством.

— Георгий Тархнишвили, тенор. Казённый театр. Это моя жена, Мариам, меццо-сопрано. Мы... мы хотели поговорить с вами, князь.

Сандро кивнул, указывая на скамью.

— Садитесь. Говорите.

Георгий сел, выпрямив спину. Мариам осталась стоять, прижав перчатки к груди.

— Князь, — начал он, — у нас нет театра. Казённый сгорел два года назад. Мы ютимся в приспособленных залах, в сараях, в бывших складах. Репетируем на улицах. Актёры спят где попало. Дирекция обещает восстановление — год, два, три. А денег нет. И работы нет.

Он помолчал, подбирая слова.

— Мы слышали о вас. О вашей музыке. О том, что вы строите. Мы... мы хотим к вам. Не ради денег. Ради сцены. Ради того, чтобы снова быть артистами, а не бродягами.

Ксения смотрела на них с удивлением. Это были настоящие актёры — выученные, профессиональные, с той самой школой, которой не хватало авлабарским кинто. И они сами пришли.

Сандро молча достал из кармана сложенный лист бумаги — тот самый кабальный контракт, десять лет, сто тысяч золотом отпускных. Положил перед Георгием.

— Читай.

Георгий пробежал глазами, его брови поползли вверх. Мариам тихо ахнула.

— Князь... это... это же кабала. Десять лет? Сто тысяч отпускных? Это больше, чем стоит весь наш бывший театр...

— Знаю, — спокойно сказал Сандро. — Подписывай — или уходи. Других условий не будет.

Георгий посмотрел на жену. Мариам кивнула.

Он взял перо, обмакнул в чернильницу, которую Васо-Кастет предусмотрительно поставил на ящик, и подписал. Мариам — следом.

Сандро забрал контракт, кивнул.

— Завтра в шесть утра. Репетиция «Юноны». Но сначала — логистика.

Мариам, молчавшая всё это время, наконец подала голос. Её голос был низким, бархатным — голос женщины, которая двадцать лет провела на сцене и знает цену каждому слову.

— Князь, амбициозно, — спокойно сказала она. — Но логистика? Два спектакля параллельно — это нагрузка на труппу. Как мы распределим дни?

Сандро кивнул, оценивая её профессионализм. С ней будет легко работать.

— Суббота и воскресенье — «Юнона и Авось», — чётко ответил он. — Для офицеров и знати. Я — Резанов, Мариам — Кончита, Георгий — Феб.

Мариам кивнула. Это было понятно и логично.

— А второй спектакль?

— «Призрак Оперы», — сказал Сандро. — Вечерние показы. Это техническое чудо. Свет, зеркала, акустика. Я — Призрак, Ксения — Кристина.

Ксения тихо переспросила:

— А вы говорили о трёх постановках, князь. Где третья?

Сандро помолчал. Он медленно повернулся к окну манежа, за которым в густой пыли авлабарского полдня возились люди с кирками и тачками.

— «Нотр-Дам де Пари», — тихо произнёс он. — Среди недели. В будний день.

Георгий нахмурился:

— В будний день? Но кто придёт в театр среди недели, князь? Знать занята делами, офицеры на службе...

— Этот спектакль не для знати, — перебил его Сандро, не отрывая взгляда от окна. — Это для Авлабара. Для тех, кто таскает эти кирпичи. Для извозчиков, торговцев и кинто.

Он повернулся к ним, и в его глазах горел тот самый огонь, который заставлял людей верить в невозможное.

— «Нотр-Дам» — это история о «Дворе Чудес». О бродягах, нищих и изгоях, которых власть считает мусором. Я не хочу, чтобы они смотрели на чужую жизнь в ложах. Я хочу, чтобы они увидели на сцене себя. Хор бродяг будут петь те же парни, что сейчас мешают здесь раствор. Они будут играть свою душу.

В манеже повисла тишина. Даже Васо-Кастет перестал жевать травинку и внимательно смотрел на князя.

Мариам медленно выдохнула. В её глазах мелькнуло уважение. Она поняла: этот человек не просто ставит оперу. Он создаёт движение.

— Квазимодо — вы, — констатировала она. — Эсмеральда — Ксения. А Фролло?

— Фролло — ты, Георгий, — кивнул Сандро. — У тебя есть тот самый тяжёлый, давящий тембр. Фролло должен звучать не как злодей из сказки, а как неумолимая государственная машина. Ты справишься.

Георгий выпрямился. Вызов был принят.

Сандро помолчал, потом добавил тихо, почти шёпотом:

— И будет один особый показ. Закрытая ложа. Один зритель. Она придёт не как покровительница. Она придёт как свидетель. И она увидит не только сцену. Она увидит зал. Увидит, как эти люди проживают эту историю. И тогда... тогда она поймёт, во что вложила.

Ксения посмотрела на него с удивлением.

— Кто это, князь?

Сандро усмехнулся.

— Узнаете. Когда придёт время.

Он взял чертежи, свернул их в трубку.

— Завтра в шесть утра, — подытожил он. — Репетиция «Юноны». Ксения, выдай им ноты. И помните: я не прощу фальши. Ни в нотах, ни в эмоциях.

К вечеру того же дня Георгий и Мариам Тархнишвили стали главной новостью тифлисских кулуаров. Директор Казённого театра Карл Фридрихович фон дер Вейде узнал об этом первым — ему доложил секретарь, бледный и вспотевший.

— Ваше превосходительство, Тархнишвили ушли. К Липартиани. Подписали контракт.

Фон дер Вейде сидел в своём временном кабинете — тесной комнате на втором этаже какого-то торгового дома, где дирекция ютилась после пожара. Он медленно снял пенсне, протёр стёклышки платком, надел обратно.

— Оба?

— Оба, ваше превосходительство. И ещё двое из кордебалета. И костюмерша.

Фон дер Вейде молчал долго. Потом тихо сказал:

— Позовите князя Орбелиани.

Орбелиани пришёл быстро — словно только и ждал вызова. Он вошёл с той самой холодной улыбкой, которая означала, что план созрел.

— Карл Фридрихович, — сказал он, не дожидаясь приглашения сесть. — Вы же не можете это терпеть. Этот мегрел разоряет имперское искусство. Он забирает лучших актёров. Он подрывает основы.

Фон дер Вейде вздохнул.

— Князь, что я могу сделать? Княгиня его покровительствует. Наместник дал патент...

— Именно поэтому вы должны идти к Наместнику, — тихо сказал Орбелиани. — Требовать справедливости. Показать, что этот Липартиани — угроза. Что он разрушает то, что строилось